Глава 6
К тому времени как автобус Кузнецова показался на заснеженной дороге, ведущей к особняку, день уже начал клониться к вечеру, и серое небо, которое с утра висело над лесом тяжёлым свинцовым одеялом, начало темнеть по краям, наливаясь густой синевой, предвещавшей новый снегопад, который, судя по низким облакам, обещал быть таким же сильным, как и позавчера, когда они впервые оказались на пятьдесят четвёртом километре трассы. Сосны вокруг дома стояли всё так же неподвижно, укутанные толстым слоем снега, который лежал на ветвях пушистыми белыми шапками и искрился в слабом свете угасающего дня, и теперь их стволы казались почти чёрными на фоне белых сугробов, а свет в окнах особняка горел тёплым жёлтым светом, который пробивался сквозь заиндевевшие стёкла и падал на снег длинными золотыми полосами, создавая вокруг дома ощущение уюта и безопасности, которое было обманчивым, потому что где-то там, за заснеженным лесом, всё ещё оставались люди, похитившие Роджера и Аниту, Понго и Пердиту, и с каждой минутой след их становился всё холоднее. Петров, который провёл весь день в одиночестве с девяносто восемью щенками, успел навести в доме относительный порядок: он подмёл пол в гостиной, собрав в совок остатки собачьей шерсти и крошки от печенья, которое он раздавал щенкам на обед, протёр мокрые пятна на ковре, которые остались после утреннего происшествия с Виззером и Лаки, и даже сумел найти в подвале несколько банок консервов и мешок собачьего корма, оставленный прежними жильцами, так что щенки были сыты, напоены и относительно довольны. Сам Петров сидел на кухне за столом, покрытым старой клетчатой скатертью, и пил очередную кружку чая, когда услышал шум двигателя за окном. Он выглянул в окно, увидел автобус, медленно въезжающий во двор через распахнутые ворота, отставил кружку на стол, накинул китель, который висел на спинке стула, застегнул его на все пуговицы и вышел на крыльцо встречать лейтенанта.
Кузнецов заглушил двигатель, откинулся на спинку водительского сиденья и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на тёмные окна второго этажа и думая о том, что сказал ему майор в больнице перед тем, как они расстались. Лаки, который всю обратную дорогу проспал на пассажирском сиденье, свернувшись калачиком и спрятав нос в кепку Петрова, проснулся от наступившей тишины и поднял голову. Кепка сползла ему на глаза, и он мотнул головой, чтобы сбросить её, но она зацепилась ремешком за ухо и осталась висеть набекрень, придавая щенку вид бывалого полицейского, который только что вернулся с трудного задания. Жетон майора на ошейнике тихо позвякивал, ударяясь о золотистый медальон, и Лаки время от времени опускал голову, чтобы лизнуть ушибленный орган, который всё ещё напоминал о себе тупой ноющей болью, но уже не такой сильной, как утром. Кузнецов отстегнул ремень безопасности, взял Лаки на руки и вышел из автобуса в морозный воздух, который тут же защипал лицо и пробрался под китель. Петров уже спускался с крыльца, кутаясь в китель и потирая руки, чтобы согреться.
— Товарищ лейтенант, как всё прошло? Что сказал майор? Как Лаки, с ним всё в порядке? Вы были у ветеринара? Я тут со щенками весь день, они, конечно, хорошие, но их девяносто восемь, и Виззер опять описался, а Ролли пытался открыть холодильник и чуть не уронил его на себя, а Патч весь день смотрел в окно и говорил, что видел кого-то в лесу, но я выходил проверять, и там никого не было, только следы на снегу, похожие на птичьи.
Кузнецов поднялся на крыльцо, передал Лаки Петрову и отряхнул снег с плеч, который успел налипнуть за те несколько секунд, что он шёл от автобуса к дому.
— С Лаки всё нормально. Ветеринар сказал, что ушиб не опасный, просто нужно время, чтобы зажило, и что никаких внутренних повреждений нет. Майор пришёл в себя и рассказал много интересного о том, что он расследовал. Но самое главное — Лаки нашёл в его паспорте зашифрованное сообщение, которое было написано невидимыми чернилами на странице, где обычно записывают сведения о детях. И в этом сообщении сказано, что ключ к списку участников преступной сети спрятан в Библии, в псалме тридцать три, стих восьмой.
Петров удивлённо посмотрел на Лаки, который уже спрыгнул с его рук на пол прихожей и теперь отряхивался от снега, попутно пытаясь лизнуть ушибленное место в паху.
— В Библии? Той самой, которая упала на него вчера? Так он не просто так её стащил с полки? Он знал, что в ней что-то спрятано?
— Похоже на то. Он всю прошлую ночь не спал, сидел в гостиной и учился писать буквы, а утром мы нашли листок, на котором он написал слово «Библия». Я сначала не придал этому значения, думал, что он просто запомнил название книги, которая его ударила. Но теперь я понимаю, что он пытался нам сказать, где искать ключ. Он понял это раньше нас, Петров. Он понял, что Библия — это не просто книга, а ключ к разгадке. И он всю ночь тренировался писать это слово, чтобы мы догадались.
Они прошли в гостиную, где щенки, все девяносто восемь, встретили их радостным лаем и вилянием хвостов. Виззер, который, как обычно, лежал на диванной подушке, приподнял голову и, увидев Лаки, заскулил от радости и попытался спрыгнуть на пол, но запутался в подушке и кубарем скатился вниз, приземлившись прямо в объятия Ролли, который тут же начал его вылизывать. Пэдди сидела на подоконнике, как всегда, и смотрела в окно на падающий снег, но, увидев Лаки, она спрыгнула вниз и подошла ближе, чтобы поприветствовать его. Патч, который до этого сидел перед телевизором, хотя тот не работал, и смотрел в тёмный экран, как будто ожидал, что тот включится сам собой, обернулся и громко тявкнул, призывая всех к тишине. Кнопка, которая лежала в углу на старом пледе, поднялась, потянулась, выгнув спину дугой, и медленно направилась к Лаки, чтобы расспросить его о том, что произошло в городе.
Кузнецов тем временем подошёл к книжному шкафу, достал с полки ту самую Библию в тяжёлом кожаном переплёте тёмно-коричневого цвета с золотым крестом на обложке и золотым обрезом страниц, которая вчера упала на Лаки. Он положил книгу на стол, раскрыл её и начал искать псалом тридцать три. Страницы были тонкими, почти прозрачными, и на них были напечатаны два столбца текста мелким шрифтом с красными буквицами в начале каждой главы. Кузнецов листал осторожно, стараясь не повредить ветхие страницы, и наконец нашёл нужное место. Псалом тридцать три, стих восьмой. Он прочитал вслух: «Вкусите и увидите, как благ Господь! Блажен человек, который уповает на Него!» Это был обычный библейский стих, и на первый взгляд в нём не было ничего необычного. Но Кузнецов заметил, что страница, на которой был напечатан этот стих, была чуть толще остальных, как будто между слоями бумаги что-то лежало. Он достал из кармана перочинный нож, который всегда носил с собой, и осторожно, чтобы не порвать страницу, поддел верхний слой бумаги. Под ним оказался тонкий, почти невидимый листок рисовой бумаги, на котором мелким убористым почерком были написаны имена, адреса и номера телефонов. Это был список участников преступной сети, занимавшейся похищением породистых собак, список, который майор искал несколько месяцев и который информатор обещал передать ему в день аварии. Информатор, видимо, успел спрятать список в Библии до того, как майор выехал на встречу, но майор об этом не знал, и список пролежал в книге всё это время, пока майор лежал в больнице, пока Кузнецов и Петров возились со щенками, пока Лаки пытался научиться писать слово «Библия» куриным почерком на листке бумаги.
Петров подошёл к столу и заглянул через плечо лейтенанта.
— Это оно? Это список? Товарищ лейтенант, вы понимаете, что это значит? Мы можем найти их. Мы можем найти и бандитов, и похищенных людей, и Понго с Пердитой. У нас теперь есть все адреса.
Кузнецов кивнул, аккуратно переписал список в свой блокнот и убрал рисовую бумагу в пластиковый файл, который он достал из папки с документами.
— Я сейчас же передам список в отдел, пусть начинают проверку адресов. А ты оставайся здесь со щенками. Завтра утром, как только будет готова оперативная группа, мы начнём облавы по всем адресам. И мы найдём их, Петров. Мы найдём всех.
Пока полицейские изучали Библию и обсуждали план действий, Лаки оказался в окружении своих братьев и сестёр, которые сгорали от любопытства и требовали подробного отчёта о том, что произошло в городе. Виззер первым подбежал к Лаки и начал обнюхивать его со всех сторон, обращая особое внимание на ушибленный орган, от которого всё ещё пахло ветеринарной мазью.
— Лаки, а тебе всё ещё больно? Ну, там, внизу? Ты так странно ходишь и всё время лижешься. И ещё ты описался в больнице, да? Я чувствую запах. Тебе не стыдно? Мне всегда стыдно, когда я описываюсь, а я описываюсь часто, и мне каждый раз стыдно, но ты, наверное, описался не просто так, а по важной причине, да?
Лаки вздохнул и сел на ковёр, позволяя Виззеру обнюхать его со всех сторон. Ушибленный орган болел меньше, чем утром, но всё ещё давал о себе знать при резких движениях, и Лаки старался не делать лишних телодвижений, чтобы не тревожить больное место.
— Больно, но уже не так сильно, как вчера. Ветеринар сказал, что всё заживёт через несколько дней, нужно просто не прыгать и не бегать слишком много. А описался я не от боли, а от радости. Понимаешь, когда полицейские наконец поняли, что я пытаюсь им показать, я так обрадовался, что просто не смог сдержаться. Это была радость, Виззер, чистая радость. Я не жалею об этом.
Ролли, который сидел рядом и внимательно слушал, наклонил голову набок и задал вопрос, который, видимо, мучил его с самого утра.
— Лаки, а зачем ты вообще это сделал? Ну, всё это. Зачем ты стащил с полки словарь, зачем ты пытался читать азбуку Морзе, зачем ты писал буквы на листке и зачем ты украл у полицейского фонарик? Ты же мог просто сидеть и ждать, как все мы. Полицейские и так помогли бы, они же хорошие. Зачем тебе понадобилось всё это делать?
Лаки посмотрел на Ролли долгим взглядом, а потом перевёл взгляд на остальных щенков, которые столпились вокруг него, ожидая ответа. Пэдди сидела на ковре, обернув хвост вокруг лап, и смотрела на Лаки с выражением спокойного понимания. Патч стоял на задних лапах, опираясь передними о диванную подушку, и его глаза горели возбуждением, как всегда, когда он слышал что-то интересное. Кнопка сидела чуть поодаль, но её острые уши были направлены в сторону Лаки, и она не пропускала ни одного слова. Лаки глубоко вздохнул и начал говорить, стараясь подобрать слова так, чтобы братья и сёстры поняли его.
— Понимаете, когда вчера мы все вместе говорили о том, как передать полицейским информацию о бандитах, мы решили, что нужно действовать. Но потом, когда вы все заснули, я понял, что мы можем действовать по-другому. Не просто показывать им следы и запахи, а научиться говорить с ними на их языке. Я увидел азбуку Морзе в книге и подумал, что если мы будем лаять по азбуке Морзе, они нас поймут. Но Кнопка была права: люди слышат только то, что ожидают услышать. Тогда я подумал, что можно научиться писать. Люди пишут буквы, и эти буквы складываются в слова, и слова они понимают. Я всю ночь сидел и смотрел на буквы в книгах, а потом взял ручку и начал пробовать их рисовать. Это очень трудно, у меня получалось криво, но я понял главное: если повторять одно и то же много раз, то в конце концов получится то, что ты хочешь. Я написал слово «Библия», потому что эта книга ударила меня по органу, и я запомнил её название. А потом, когда мы поехали в больницу и я увидел паспорт майора, я вдруг почувствовал, что в нём что-то спрятано. Не знаю, как объяснить. Это было как запах, только не носом, а где-то внутри головы. Я просто знал, что на этой странице что-то есть. И я вспомнил, что у полицейского на поясе есть фонарик, который светит особенным светом. Я видел, как он проверял им деньги и документы, когда мы стояли на обочине. И я подумал: если посветить этим фонариком на страницу, может быть, там что-то появится. Так и вышло.
Щенки слушали, затаив дыхание. Даже Виззер перестал обнюхивать Лаки и уселся на ковёр, вытаращив глаза.
— Ты украл фонарик у полицейского? — спросил Патч с ноткой восхищения в голосе. — Сам? Настоящий полицейский фонарик? Ты его повалил и украл?
— Я не специально его повалил, — смущённо ответил Лаки. — Я просто прыгнул на него, чтобы дотянуться до фонарика, и он потерял равновесие. Но фонарик я взял сам. Да, сам. И включил его тоже сам. Лапой. Нажал на кнопку, и он загорелся.
Патч издал восхищённый вздох и рухнул на диванную подушку, глядя в потолок с выражением абсолютного счастья.
— Ты герой, Лаки. Настоящий герой. Я всегда говорил, что ты не просто так назван Лаки. Ты приносишь удачу. И ты не боишься ничего. Ты украл фонарик у полицейского! Ты повалил полицейского! Ты написал слово! Ты расшифровал секретное послание! Я буду рассказывать об этом своим щенкам, когда вырасту.
Лаки смущённо опустил голову и лизнул ушибленный орган, который снова начал напоминать о себе тупой болью.
— Я не герой, Патч. Я просто хочу найти маму, папу, Понго и Пердиту. И ещё я хочу, чтобы эти бандиты больше никогда никого не похищали. И я знаю, что мы сможем это сделать, если будем действовать вместе с полицейскими. Они хорошие люди, они хотят помочь, но они не всё могут увидеть и понять. А мы можем. Мы видели бандитов, мы знаем их запах, мы знаем, как они выглядят. И теперь у нас есть список адресов, и мы можем найти их. Завтра мы поедем искать наших родителей, и я уверен, что мы их найдём.
Кнопка, которая до сих пор молча слушала, поднялась и подошла ближе. Она села напротив Лаки и посмотрела ему прямо в глаза своим пронзительным взглядом, от которого многим щенкам становилось не по себе.
— Лаки, ты понимаешь, что ты сделал? Ты не просто украл фонарик и нашёл сообщение. Ты переступил через барьер между собакой и человеком. Ты доказал, что мы можем общаться с ними на равных. Не просто выполнять команды и вилять хвостом, а передавать информацию, которую они могут понять. Это огромный шаг. И я хочу, чтобы ты знал: я горжусь тобой. Мы все гордимся тобой. Но я также хочу, чтобы ты знал: твой орган, который болит, — это не слабость. Это нормально. Ты получил травму, и твой организм так реагирует. Не надо стесняться этого. И то, что ты описался в больнице от радости, тоже нормально. Эмоции иногда берут верх над телом, и это ничего не значит. Ты сильный, Лаки. Очень сильный. И ты не должен сомневаться в себе.
Лаки посмотрел на Кнопку и почувствовал, как в груди у него разливается тепло. Кнопка редко говорила такие вещи, она вообще редко говорила что-то хорошее, предпочитая анализировать и критиковать. Но когда она говорила, её слова всегда попадали в самую точку.
— Спасибо, Кнопка. Я знаю, что ты хочешь меня успокоить своей психологией, но я и так спокоен. Честно. Я просто хочу найти наших родителей и наших хозяев. И я знаю, что мы это сделаем. Полицейские уже нашли список, и завтра они начнут искать. А мы им поможем. Мы все.
Щенки одобрительно зашумели, залаяли, завиляли хвостами. Виззер, который снова расчувствовался от всеобщей радости, не удержался и описался прямо на ковёр, но на этот раз никто не обратил на это внимания. Лаки лёг на ковёр, вытянул ушибленную лапу и закрыл глаза. Ушибленный орган болел, но эта боль была приятной, потому что она напоминала ему о том, что он сделал что-то важное. Он украл фонарик, он нашёл сообщение, он помог полицейским продвинуться в расследовании. И завтра, когда они поедут по адресам из списка, он будет впереди, потому что он знает запах бандитов и готов идти по следу.
Ночь накрыла особняк незаметно, как это бывает только зимой, когда темнота наступает не постепенно, а обрушивается сразу, заливая всё вокруг густой чернотой. Щенки уснули, разбросанные по гостиной, Петров спал на диване, Кузнецов дремал в своём кожаном кресле, положив фуражку на колени. Лаки проснулся глубокой ночью от того, что мочевой пузырь настойчиво требовал внимания. Это не было похоже на то резкое и нестерпимое желание, которое заставляло Виззера скулить и проситься наружу каждые полчаса. Это было скорее тупое, нарастающее давление, которое пока ещё можно было терпеть, но которое с каждой минутой становилось всё настойчивее. Он открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, глядя на тлеющие угли в камине и прислушиваясь к своим ощущениям. Ушибленная лапа, которую он подвернул ещё на обочине, ныла глухо и размеренно, в такт биению сердца. Орган в паху болел сильнее, чем днём, и Лаки знал почему: утром, как и у всех кобелей, у него происходило естественное увеличение, которое обычно не доставляло неудобств, но сейчас, когда на это место пришёлся удар тяжёлой Библией, каждое такое пробуждение превращалось в испытание. Он осторожно лизнул больное место, поморщился и решил, что пока можно потерпеть.
И тут он почувствовал запах. Это был едва уловимый, но очень отчётливый аромат чернил, типографской краски, старой бумаги и чего-то ещё, чего Лаки не мог определить, но что заставило его уши встать торчком, а нос задёргаться, втягивая воздух. Запах доносился не из гостиной. Он шёл откуда-то снизу, из-под пола, и Лаки понял, что источник находится в подвале, куда Петров спускался за консервами и собачьим кормом. Лаки поднялся с ковра, стараясь не шуметь, и, прихрамывая на ушибленную лапу, двинулся в сторону кухни, откуда вела дверь в подвал. Каждый шаг отдавался болью в паху, и ему приходилось идти медленно, расставляя задние лапы чуть шире обычного, чтобы не задевать ушибленный орган. Мочевой пузырь напоминал о себе всё настойчивее, но Лаки решил потерпеть ещё немного. Сначала нужно было выяснить, что это за запах и почему он такой странный.
Дверь в подвал была приоткрыта. Петров, видимо, забыл закрыть её, когда спускался за кормом, и теперь из тёмного проёма тянуло холодом, сыростью и тем самым запахом чернил, который становился всё сильнее по мере приближения. Лаки остановился перед дверью, прислушался. Сверху, из гостиной, доносилось размеренное дыхание спящих людей и собак. В подвале было тихо, но тишина эта была какой-то неестественной, напряжённой, как будто сами стены прислушивались к чему-то. Лаки шагнул в проём и начал спускаться по лестнице, стараясь не наступать на ушибленную лапу слишком сильно. Ступеньки были старыми, деревянными, и каждая из них отзывалась протяжным скрипом, который эхом разносился по подвалу. Лаки замер на середине лестницы, ожидая, что кто-то проснётся, но в доме по-прежнему было тихо. Он продолжил спуск.
Подвал оказался большим и захламлённым. Вдоль стен тянулись деревянные стеллажи, уставленные банками с вареньем, бутылками с вином, какими-то коробками и старыми книгами. Пол был бетонным, покрытым слоем пыли и паутины, а воздух был холодным и влажным, пахнущим плесенью, старым деревом и тем самым запахом чернил, который привёл Лаки сюда. Он двинулся вдоль стеллажей, прихрамывая и стараясь не задевать банки хвостом. Света в подвале не было, но слабый лунный свет проникал сквозь крошечное зарешечённое окно под потолком, и Лаки, чьи глаза давно привыкли к темноте, мог различать очертания предметов. На одной из полок он заметил книгу, которая сразу привлекла его внимание. Она была не такой, как другие. На её обложке был изображён красный треугольник с глазами внутри, символ, который Лаки никогда раньше не видел, но который вызвал у него смутное чувство тревоги. Книга выделялась среди остальных, как будто кто-то специально поставил её на видное место. Под книгой, на деревянной полке, расплылось тёмное пятно чернил, густое и блестящее в лунном свете. Лаки подошёл ближе, вытянул шею и начал принюхиваться. Запах был резким, химическим, отдающим чем-то горьким и одновременно сладковатым. Одна капля чернил медленно набухла на краю полки и, оторвавшись, упала прямо на нос Лаки. Он вздрогнул, чихнул и в этот самый момент где-то в глубине подвала раздался громкий звук, похожий на удар металла о камень. Лаки от неожиданности подпрыгнул на месте и чуть писанул на пол, но удержал основную массу внутри. Сердце колотилось так, что заглушало все остальные звуки. Он развернулся и бросился обратно к лестнице, прихрамывая и скользя когтями по бетонному полу, и, взлетев по ступенькам, выскочил в кухню, тяжело дыша и дрожа всем телом. Капля чернил всё ещё блестела на его носу, и он потёр нос лапой, размазывая чернила по шерсти.
Мочевой пузырь теперь требовал внимания с такой силой, что Лаки не мог думать ни о чём другом. Ему нужно было пописать, и нужно было срочно. Он подошёл к входной двери и тихо заскулил, но никто не проснулся. Он посмотрел на спящего Кузнецова, на спящего Петрова, вспомнил, как они устали за эти дни, как замотались из-за Виззера, который просился в туалет по двадцать раз на дню, и решил не будить их. Они и так сделали для них слишком много. Он справится сам. Лаки начал бродить по дому в поисках выхода, но все двери были заперты, а окна слишком высоко. Он хромал по коридору, зажимая хвост и стараясь сдерживать позыв, который становился всё сильнее и сильнее, и забрёл в ванную комнату, дверь в которую была приоткрыта. В тусклом свете, падающем из окна, он увидел унитаз. Большой, белый, с круглой чашей, полной воды. Лаки знал, что люди используют эту штуку, чтобы справлять нужду, он видел, как Петров и Кузнецов заходили сюда и потом слышался шум воды. Выбора у него не было. Он подошёл к унитазу, встал на задние лапы, опираясь передними о холодный фаянсовый край, и попытался прицелиться. Ушибленный орган всё ещё болел, и струя пошла не сразу, а когда пошла, то брызнула в сторону, орошая край унитаза и пол вокруг. Лаки попытался скорректировать направление, но из-за того, что он так долго терпел, а ещё из-за боли в паху и из-за утреннего увеличения, которое всё ещё не спало, контроль был хуже, чем обычно. Он честно пытался попасть в воду, но большая часть мочи оказалась на полу, на коврике, на его собственных лапах, и только несколько капель достигли цели. Закончив, Лаки спрыгнул вниз, поскользнулся на мокром полу и шлёпнулся в лужу, которую сам же и создал. Он поднялся, отряхнулся, насколько это было возможно, и, опустив голову от стыда, побрёл обратно в гостиную. Мокрые следы тянулись за ним по всему коридору. Он лёг на ковёр перед камином, свернулся калачиком и закрыл глаза, надеясь, что никто не узнает о его ночном позоре.