Глава 21. Где Сверчков выступает как Сенека
Эпиграф: «Стойкость в час опасности есть лучшая защита. Сенека это знал, и нам не мешало бы помнить». — Из неопубликованных записок начальника отделения Сверчкова
Извозчик Антип высадил их у Покровки, не доезжая до отделения — чтобы не привлекать внимания. Ямщиков сунул старику последние три рубля и сказал:
— Спасибо, Антип Степанович. Вы нас выручили.
— Выручил, — буркнул извозчик. — Только вы уж держитесь. Я таких, как вы, много возил — умных да горячих. Редко кто дольше года в органах держится. А вы держитесь.
— Постараемся.
Они прошмыгнули во двор отделения через чёрный ход. В коридоре никого не было — обеденный перерыв. Ямщиков толкнул дверь кабинета Сверчкова и вошёл, не постучавшись.
Сверчков сидел за столом, жевал бутерброд с селёдкой и читал «Правду». Увидев вошедших, он поперхнулся, закашлялся и уставился на них мутными от чая глазами.
— Ямщиков? — выдавил он. — Петька? Вы где пропадали? Товарищ Громов из ОГПУ звонил, сказал, что вы под арестом за разглашение гостайны. А вы... вы тут. Как?
— Сбежали, — просто ответил Андрей, закрывая за собой дверь. — Товарищ Сверчков, у нас мало времени. Громов — контрабандист и взяточник. Мы нашли документы, которые это доказывают. Я спрятал копии у вас в кабинете, в папке «Скифские бабы». Она на месте?
Сверчков медленно положил газету, отодвинул бутерброд. Взял со стола папку, которую до этого держал под локтем, перелистал. Из папки выпал листок — копия списка клиентов Шалико.
— Это что? — спросил он.
— Это доказательство, что майор Громов получал контрабандные товары через склад «Кутайсова». Золотые часы, бриллианты, иконы. Всё это он сбывал за границу или оставлял себе.
Сверчков надел очки — старые, в железной оправе, с треснувшей дужкой, — и принялся читать. Потом снял очки, посмотрел на Ямщикова в упор.
— Ты понимаешь, что если это правда — на тебе крест можно ставить? Громов — не простой чекист. У него друзья в Кремле.
— Понимаю, — кивнул Андрей. — Но если это неправда — мы подпишем себе приговор. Но я видел документы собственными глазами. И Шалико подтвердит.
— Шалико? Который тебя же и арестовал?
— Он работал под прикрытием. По заданию замнаркома. Сейчас он на стороне правды.
Сверчков потёр переносицу.
— Знаешь, Ямщиков, — сказал он устало, — я ведь не дурак. Я понимаю, что в нашей системе много дерьма. Но я старый слесарь. Я привык: если что-то сломалось — чини. А не ломай всё подряд. Вы с Громовым как два петуха. Один хочет правду, другой — свою шкуру. А мне разбирайся.
— Товарищ Сверчков, — вмешался Петя, — мы не хотим ничего ломать. Мы хотим, чтобы Громова судили по закону. А документы — это улики.
— Улики, говоришь. — Сверчков встал, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. Его силуэт в полумраке напоминал римского патриция, только вместо тоги — гимнастёрка. — Сенека, знаешь, кто такой?
— Философ, — ответил Ямщиков. — Римский. Учитель Нерона.
— Вот-вот. Нерон его потом убить приказал, когда надоел. А Сенека вены вскрыл и сказал перед смертью: «Юпитер, ты не сердись, я не виноват». Стоицизм, блин. Так и мы: если я сейчас пойду к начальству с твоими бумажками, меня уволят, тебя посадят, а Громова наградят орденом. Потому что у него связи, а у нас — правда. А правда, Ямщиков, в наше время — товар штучный. Не для всех.
— А для кого? — спросил Петя.
— Для тех, кто в Совнаркоме. Или в ЦК. А для нас с вами — селёдка под газету. — Сверчков вернулся к столу, взял бутерброд и откусил. — Однако, — прожевав, добавил он, — есть один вариант.
— Какой? — спросил Ямщиков.
— Я звоню своему старому знакомому. Он работает в Комиссии партийного контроля. Человек старый, ленинского призыва. Боится только бога и своей совести. Если кому и можно верить, то ему. И отдаю ему документы. А он пусть разбирается.
— А если знакомый предаст?
— Не предаст. Мы с ним в девятнадцатом году вместе банду Якова Кошелькова брали. Он тогда в живот ранен был, а я его тащил на себе три версты. Такие вещи не забываются.
Сверчков полез в стол, достал записную книжку, нашёл номер.
— Выйдите, — сказал он. — Я позвоню. Через полчаса заходите.
...
Они ждали в коридоре, на лавке. Петя нервно крутил фуражку, Ямщиков курил одну папиросу за другой.
— Андрей Петрович, — спросил Пётр, — а если Сверчков нас обманывает?
— Тогда мы остаёмся без защиты. Но Сверчков — старый волк. Он не стал бы рисковать, если бы не верил в победу.
— А он верит?
— Думаю, да. Иначе зачем ему было вступаться?
Через полчаса дверь открылась. Сверчков сидел за столом красный, но довольный.
— Всё, — сказал он. — Мой знакомый забирает бумаги. Через час он будет у нас. А вы пока сидите здесь, не высовывайтесь. Громов объявит розыск, но к тому времени документы уйдут.
— А если Громов явится раньше?
— Тогда, Ямщиков, будем отстреливаться. Наган у тебя есть? — Сверчков кивнул на пустую кобуру.
— Нет. Отобрали на Лубянке.
— Возьми мой. — Начальник выдвинул ящик стола, достал старый маузер. — Немецкий трофей, ещё с империалистической. Бьёт метко. Петьке, — он посмотрел на комсомольца, — не давай. Он в обморок падает при звуке выстрела.
— Товарищ Сверчков! — возмутился Петя.
— Шучу, шучу. Но в самом деле — не давай.
Они ждали. Время тянулось медленно, как патока. Ямщиков проверил маузер — магазин полон, патрон в стволе. Петя сидел на стуле у двери и сжимал пустую кобуру, как талисман.
В половине четвёртого в коридоре раздались шаги. Не один человек, несколько. Дверь распахнулась — на пороге стоял майор Громов. С ним двое бойцов.
— Агент Ямщиков, — сказал Громов ледяным тоном. — Вы арестованы. Добровольно сдайтесь, чтобы не было неприятностей.
— Товарищ Громов, — вмешался Сверчков, вставая из-за стола, — на каком основании?
— На основании ордера. — Громов помахал бумагой. — Обвинение в разглашении гостайны, незаконном побеге из-под стражи и краже секретных документов. Этого достаточно?
— А то, что вы сами брали взятки, — этого не достаточно? — спросил Ямщиков, не поднимая маузера.
Громов побледнел.
— Клевета. У вас нет доказательств.
— Есть, — раздалось из-за его спины. — Вот они.
Все обернулись. В коридоре стоял невысокий плотный человек в штатском костюме, с лицом, изрезанным морщинами. В руке он держал папку — ту самую, с документами.
— Председатель Комиссии партийного контроля тов. Рыжов, — представился он. — Майор Громов, вы отстранены от должности. Ваши люди тоже. Сдайте оружие.
— Это провокация, — прошептал Громов, делая шаг назад.
— Не провокация, а закон, — ответил Рыжов. — Документы проверены. С вашими действиями будет разбираться трибунал. А вы, — он посмотрел на Ямщикова, — агент Ямщиков, свободны. Пока.
Громов и его бойцы вышли, не поднимая глаз. В коридоре стало тихо.
Сверчков выдохнул, сел на стул, вытер пот со лба.
— Ну вот, — сказал он. — Сенека помог. А вы говорили — философия не нужна.
— Спасибо, товарищ Сверчков, — сказал Ямщиков.
— Не благодари. Лучше напиши рапорт. И без скифских баб. Живым языком, чтобы я понял.
Ямщиков сел за стол, взял лист бумаги и написал: «Рапорт. По раскрытию хищения социалистической собственности и контрабанды в особо крупных размерах...» Дальше писалось легко, как бывает только когда правда на твоей стороне.
А на полях, машинально, он нарисовал скифскую бабу. Вертикально ориентированную. С двумя копьями и усмешкой.
Сверчков, взяв рапорт, увидел рисунок, хмыкнул, но зачёркивать не стал.
— Пусть будет, — сказал он. — Для истории.
Конец двадцать первой главы.