Имя Дарьи Николаевны Салтыковой — одно из тех, что в русской культуре давно перешагнуло границы биографии конкретного человека и превратилось в нарицательное. «Салтычиха» — это уже не просто фамилия с народным суффиксом, а символ, культурный код, за которым стоит целая эпоха крепостнической жестокости, безнаказанности дворянского сословия и трагического бесправия миллионов людей. Эта история — одновременно судебная хроника, психиатрический казус, политический прецедент и неисчерпаемый источник для мифотворчества. Чтобы разобраться в ней по-настоящему, необходимо проследить путь Дарьи Салтыковой от рождения до последнего дня — хронологически, без приукрашивания и без демонизации, но и без попыток обелить.
Поддержать проект можно:
💫Сбербанк 💫 Юмани 🐤Донаты на Дзен
Помочь на Бусти!🌏 Помочь на Спонср! Помочь на Paywall!
Происхождение и ранние годы (1730–1749)
Дарья Николаевна Иванова появилась на свет 11 (22 по новому стилю) марта 1730 года в одной из самых родовитых семей Москвы. Её отец, столбовой дворянин Николай Автономович Иванов, принадлежал к тому слою русского дворянства, который вёл свою родословную от сподвижников первых Романовых и петровских реформаторов. Дед Дарьи — Автоном Иванов — являлся крупным государственным деятелем эпохи царевны Софьи и Петра I. Мать, Анна Ивановна, в девичестве Давыдова, также происходила из знатного рода.
Девочка получила блестящее по меркам эпохи домашнее образование: владела иностранными языками, играла на музыкальных инструментах. Выросла она, по свидетельствам современников, в набожной семье и сама в юности отличалась благочестием — факт, который впоследствии будет казаться невероятным на фоне её преступлений. Никаких указаний на склонность к жестокости в детские и юношеские годы историки не обнаруживают. Это обстоятельство породило впоследствии множество версий: от психиатрических гипотез до романтизированных легенд о «сломанной душе».
Замужество и семейная жизнь (1750–1756)
Около 1750 года Дарья Иванова вышла замуж за ротмистра лейб-гвардии Конного полка Глеба Алексеевича Салтыкова. Брак этот ввёл её в круг одной из могущественнейших фамилий империи. Дядя мужа — Семён Андреевич Салтыков — в 1732–1740 годах занимал пост генерал-губернатора Москвы, а двоюродный брат мужа, фельдмаршал Пётр Семёнович Салтыков, являлся генерал-губернатором Москвы в 1763–1771 годах. Этот клан родственных связей впоследствии окажется непробиваемым щитом, годами укрывавшим преступницу от правосудия.
В браке родились двое сыновей: Фёдор (1750) и Николай (1751). По дворянской традиции оба с рождения были записаны в гвардейские полки. Современники отмечали, что при живом муже за Салтыковой не замечалось ни особой склонности к рукоприкладству, ни иных тревожных черт поведения: она была «цветущая, красивая и при этом весьма набожная женщина».
Глеб Салтыков скончался в 1755 году, оставив двадцатипятилетнюю вдову с двумя малолетними сыновьями и колоссальным наследством — около 600 душ мужского пола (что означает свыше тысячи крепостных обоего пола) в поместьях Московской, Вологодской и Костромской губерний. Городской дом располагался в самом центре Москвы — на углу Большой Лубянки и Кузнецкого Моста, на том самом месте, где впоследствии расположатся здания ЧК-ГПУ-НКВД-КГБ-ФСБ. Мрачная ирония жизни, которую отмечали многие историки.
Начало преступлений (1756–1762)
Примерно через полгода после смерти мужа, где то между 1756–1757 годом, поведение Дарьи Салтыковой резко переменилось. Она начала регулярно избивать прислугу — поначалу, как правило, поленом, за якобы недобросовестное мытьё полов или стирку белья. Именно эти ничтожные, бытовые поводы станут рефреном всех последующих следственных протоколов.
Поначалу это были жестокие побои, от которых жертвы выживали. Так, старейшая служанка Салтыковых Аграфена Агафонова была избиваема несколько часов и получила множественные переломы обеих рук и ног, но уцелела — и была сослана в дальнее имение. Акулине Максимовой Салтычиха выжгла все волосы на голове и на теле лучиной; Екатерину Устинову неоднократно била по голове раскалённым утюгом. Эти люди выжили и потому формально в число жертв даже не вошли.
Постепенно масштаб насилия нарастал. Барыня уже не ограничивалась побоями — она использовала кипяток, горячие щипцы для завивки волос (хватала ими жертв за уши), поленья, скалки, утюги. Жертв морили голодом, привязывали нагими на морозе, заставляли стоять часами на холоде. Особое и страшное место в хронике занимает убийство молодого слуги Хрисанфа Андреева в ноябре 1759 года. Его истязали полтора суток: для начала — порка кнутом на морозе (пороть заставили его родного дядю), затем ночь на снегу, наутро — многочасовое избиение палкой, щипцами для волос, обливание кипятком. Когда слуга всё ещё не умирал, Салтычиха в исступлении принялась бить его ногами и прыгать на теле. Он скончался через два часа после того, как барыня утомилась.
В сентябре 1761 года Салтыкова собственноручно убила малолетнего крепостного Лукьяна Михеева — за три-четыре удара расколола ему голову об угол. Следствие впоследствии установило, что подавляющее большинство жертв составляли женщины и девушки — мужчин среди убитых было лишь двое-трое. Особую ненависть Салтычиха испытывала к невестам, которые готовились к замужеству.
За шесть лет — с 1756 по 1762 — из её поместий бесследно исчезли 138 человек. Согласно домовым книгам самой помещицы, 50 из них «умерли от болезней», 72 «безвестно отсутствовали», 16 «выехали к мужу» или «ушли в бега».
Тщетные жалобы и круговая порука
За те же шесть лет на Салтычиху была подана 21 жалоба её крепостными — в различные московские канцелярии и приказы. Ни одна из этих жалоб не была рассмотрена по существу. Жалобщиков неизменно возвращали помещице — а та, узнав от подкупленных чиновников имена доносчиков, жестоко расправлялась с ними.
Механизм безнаказанности был прост и страшен. Салтычиха не скупилась на взятки. Среди «получателей» оказались: начальник канцелярии московского полицеймейстера Молчанов, прокурор Сыскного приказа Хвощинский, чиновники Сыскного приказа Вельяминов-Зернов, Яров, Михайловский и Пафнутьев. Даже когда изувеченное тело Хрисанфа Андреева было доставлено непосредственно в Сыскной приказ Москвы, дело умудрились «спустить на тормозах».
Но дело было не только во взятках. Салтыкова принадлежала к числу самых влиятельных родов империи. Её родственник Пётр Семёнович Салтыков был генерал-губернатором Москвы в 1763–1771 годах. Тронуть столбовую дворянку, породнившуюся с семьёй, фактически управлявшей первопрестольной, не рисковал никто.
Челобитная Екатерине II и начало следствия (1762–1764)
В сентябре 1762 года в Москву для коронации прибыла Екатерина II, только что захватившая власть в результате дворцового переворота. По установившейся традиции императрица несколько дней милостиво принимала прошения от людей всякого звания. Этим воспользовались двое крестьян Салтычихи — конюх Ермолай Ильин и крепостной Савелий Мартынов. У обоих Салтычиха убила жён. Им удалось прорваться через охрану и вручить челобитную лично государыне.
Екатерина, увлекавшаяся перепиской с Вольтером и Дидро, декларировавшая идеалы просвещённого абсолютизма, решила использовать дело Салтычихи как показательный процесс — для демонстрации московскому дворянству новых стандартов законности и одновременно для укрепления собственной власти. Она назвала Салтычиху «уродом рода человеческого».
Расследование было поручено безродному чиновнику Юстиц-коллегии Степану Волкову и его помощнику, надворному советнику князю Дмитрию Цицианову. Выбор безродного следователя впоследствии оценивался двояко: с одной стороны, он был свободен от давления московских клановых связей; с другой — именно отсутствие связей привело к тому, что следственные действия повсюду встречали преграды и шли мучительно медленно.
Характерный факт: взять Салтыкову под арест разрешили лишь в феврале 1764 года — спустя полтора года после подачи челобитной. Всё это время подозреваемая оставалась на свободе, была осведомлена о ходе следствия и, по некоторым данным, продолжала расправляться со свидетелями обвинения.
Следствие (1764–1765)
Волков и Цицианов проделали титаническую работу. Они проанализировали счётные книги Салтычихи, установили круг подкупленных чиновников, изучили записи о движении крепостных душ — кто продан, кто отправлен на заработки, кто «умер». Обнаружилась масса подозрительных записей: двадцатилетние девушки поступали на службу — и через несколько недель «умирали от болезней». У одного лишь конюха Ермолая Ильина «от болезней» скончались подряд три жены.
Был произведён так называемый «повальный обыск» — массовый опрос жителей московского дома Салтычихи и имения Троицкое. Сотни свидетелей давали показания, называли даты и имена жертв. Были также обнаружены бухгалтерские книги с записями о взятках чиновникам.
При допросах к Салтыковой применялась угроза пытки, однако разрешение на саму пытку получено не было. 4 марта 1764 года на её глазах пытали другого заключённого — с предупреждением, что она будет следующей. Садистка, однако, «ничуть не испугалась, а скорее получила удовольствие». Попытка уговорить её раскаяться через священника Дмитрия Васильева также провалилась. Салтычиха ни в чём не созналась — ни тогда, ни позже.
Ряд историков полагают, что Салтычиха знала: пытки к ней применены не будут. Существует версия, что она была осведомлена о некоторых компрометирующих Екатерину обстоятельствах (в частности, о гибели Петра III и о возможных связях с Сергеем Салтыковым) или пользовалась защитой лиц, имевших такие сведения.
Весной 1765 года следствие было формально окончено. Волков пришёл к заключению, что Дарья Салтыкова «несомненно повинна» в смерти 38 человек и «оставлена в подозрении» относительно гибели ещё 26 человек. Ещё 11 человек она была оправдана, а по оставшимся 63 случаям формулировка была размытой: Салтычиха «их совершенно точно истязала, и люди эти умерли. Но вот вследствие побоев или сами по себе — неясно».
Суд и приговор (1765–1768)
Судебное разбирательство в 6-м Департаменте Правительствующего Сената длилось более трёх лет. Сенаторы признали Салтыкову «виновной без снисхождения» в 38 доказанных убийствах, но конкретного приговора выносить не стали, переложив решение на императрицу.
В течение сентября 1768 года Екатерина II несколько раз собственноручно переписывала приговор — сохранились четыре черновика. 2 октября 1768 года она направила в Сенат указ, в котором детально описала и наказание, и порядок его исполнения. На полях указа рукою императрицы возле слова «она» было поставлено «он» — существует толкование, что Екатерина хотела этим сказать: Салтыкова недостойна называться женщиной.
Приговор включал четыре пункта:
1. Лишение дворянского звания
2. Пожизненный запрет именоваться родом отца или мужа, а также указывать своё дворянское происхождение
3. «Поносительное зрелище» — час на эшафоте, прикованной к столбу с надписью «мучительница и душегубица»
4. Пожизненное заключение в подземной тюрьме без света и человеческого общения
17 октября 1768 года приговор был приведён в исполнение на Красной площади в Москве. Салтыкова провела час у позорного столба перед толпами зевак, после чего была препровождена в Ивановский (Иоанно-Предтеченский) женский монастырь на Кулишках.
Сообщники Салтыковой — священник села Троицкого Степан Петров, гайдук и конюх — были сосланы на каторжные работы. Характерно, что подневольные крепостные, выполнявшие приказы барыни, были наказаны строже неё: им вырвали ноздри и отправили на пожизненную каторгу в Нерчинск. Суд не принял во внимание, что ослушание хозяйки грозило этим людям такой же гибелью, какую они причиняли другим.
Тридцать три года в темнице (1768–1801)
В Ивановском монастыре для Салтычихи была приготовлена особая камера, названная «покаянной». Помещение было полностью вырыто ниже уровня земли; его высота не превышала трёх аршин (около 2,1 метра); дневной свет не проникал туда ни при каких условиях. Узница содержалась в полной темноте, лишь во время приёма пищи ей передавали свечной огарок. Прогулки были запрещены, переписка — заблокирована. Единственный человек, имевший право говорить с ней, — настоятельница монастыря.
По крупным церковным праздникам Салтычиху выводили наверх и подводили к небольшому окошку в стене храма, через которое она могла прослушать литургию.
Через одиннадцать лет, около 1779 года, режим содержания был ослаблен: осуждённую перевели в каменную пристройку с маленьким окошком. Посетителям монастыря было дозволено смотреть в окно и даже разговаривать с узницей. По свидетельствам очевидцев, «когда бывало сберутся любопытные у окошечка за железною решёткою её застенка, ругалась, плевала и совала палку сквозь открытое в летнюю пору окошечко». Ни тени раскаяния, ни признаков смирения — за все десятилетия заточения.
Существует предание (документально не подтверждённое, но упорно повторяющееся в источниках), что в 1780 году Салтычиха родила ребёнка от караульного солдата. По слухам, «любовника» подвергли публичной порке и отправили в штрафную роту. Достоверность этого эпизода остаётся спорной.
Дарья Николаевна Салтыкова скончалась 27 ноября (9 декабря по новому стилю) 1801 года, проведя в заключении ровно тридцать три года. Ей был 71 год. Похоронена она была на кладбище Донского монастыря, в семейном захоронении Салтыковых. Надгробие сохранилось до наших дней, хотя долгое время его путали с другим памятником — пирамидой из серого песчаника, на которой посетители оставляют монетки.
Судьба детей
Сыновья Салтычихи — Фёдор и Николай — на момент ареста матери были подростками 11–12 лет. После 1764 года они больше никогда её не видели: ни мать, ни дети не просили о свидании. Опекунами мальчиков стали ярославский генерал-губернатор Алексей Мельгунов (его жена приходилась племянницей Глебу Салтыкову) и вице-президент Юстиц-коллегии Иван Тютчев, муж старшей сестры Салтычихи.
Юридических претензий к сыновьям никто не предъявлял. Однако шёпот за спиной преследовал их всю жизнь: в каждом новом обществе люди вспоминали Салтычиху и оценивающе смотрели на её потомков. Николай умер молодым, в 24 года, успев оставить сына Фёдора и дочь Елизавету. Фёдор-старший прожил до 51 года, скончался нелюдимым и несчастным человеком, не оставив потомства. По указу Екатерины всё имущество матери было возвращено сыновьям по достижении ими совершеннолетия.
Социальный контекст: дело Салтычихи и крепостное право
Было бы глубоким заблуждением рассматривать Салтычиху как уникальный случай — «чёрного лебедя» крепостнической системы. Она была не единственной, а лишь первой среди равных. Одновременно с её делом Сенат рассматривал и другие случаи убийств крепостных: помещица Марьина засекла крепостную вместе с грудным сыном, помещик Борзенков забил двух крепостных девок, поручик Турбин лично убил трёх крепостных, жена горного инженера Гордеева «избив свою девку до полусмерти, гоняла её босиком по морозу, а потом держала в холодных сенях, отчего та и скончалась». Таких дел — десятки. И это лишь те, что дошли до Сената.
Масштаб преступлений Салтычихи не был беспрецедентным — беспрецедентным было то, что она понесла наказание. Система крепостного права XVIII века юридически отдавала крепостного в почти полную власть помещика. Формально законы запрещали убивать и калечить крестьян, но механизмы контроля отсутствовали: жаловаться крепостному было, по сути, некому. Вся правоохранительная вертикаль — от полицеймейстера до прокурора Сыскного приказа — была интегрирована в систему сословных интересов дворянства.
Парадокс «просвещённого абсолютизма»
Едва ли не самым горьким итогом дела Салтычихи стало его воздействие на положение крестьян — воздействие, прямо противоположное ожидаемому. Дело стало возможным благодаря тому, что двум крепостным удалось подать жалобу лично императрице. Екатерина II, оценив политический эффект, дала ход расследованию. Но одновременно она приняла меры, чтобы подобное больше не повторилось.
19 января 1765 года императрица подписала постановление Сената, запрещавшее лицам недворянского звания подавать ей челобитные напрямую. За первую попытку — месяц каторги, за вторую — год с предшествующей публичной поркой, за третью — пожизненная ссылка в Нерчинск.
В 1767 году запрет был ужесточён: пожизненная ссылка стала грозить уже за первую попытку. Историк Василий Ключевский характеризовал этот указ так: «Предложение Сената, утвержденное императрицей, было так составлено, что прекращало крестьянам всякую возможность жаловаться на помещика». Екатерина повелела в течение месяца читать указ по воскресеньям и праздникам во всех церквах «для вразумления народа».
Парадокс очевиден: показательный процесс над Салтычихой не расширил, а сузил права крепостных. Императрица решила проблему радикально: нет жалоб — нет и необходимости расследований.
Психиатрический аспект: версия эпилептоидной психопатии
Ряд исследователей, прежде всего начиная с XX века, связывают поведение Салтычихи с так называемой эпилептоидной психопатией (возбудимое расстройство личности). Этот диагноз предполагает крайнюю раздражительность, доходящую до приступов неудержимой ярости, расстройства настроения с компонентом тоски, страха и гнева, а также выраженные «моральные дефекты» — антисоциальные установки. Психиатр Пётр Борисович Ганнушкин, описывая эпилептоидов, отмечал их нетерпимость к противоречиям, мелочную придирчивость, склонность к жестокости и садизму ещё в детстве.
Предположительно, латентное расстройство манифестировалось через полгода после смерти мужа — под воздействием утраты и обретения единоличной, бесконтрольной власти над сотнями людей. Впрочем, ретроспективная психиатрическая диагностика всегда остаётся гипотетической. Нобелевский лауреат Иван Бунин возмущался попытками рационализировать зло: «Какая вековая низость — шулерничать этой Салтычихой, самой обыкновенной сумасшедшей!».
Вопрос, был ли садизм Салтычихи проявлением психического заболевания или неизбежным порождением системы, в которой один человек обладает неограниченной властью над другими, остаётся открытым. Историк Евгений Анисимов подчёркивал: «Бесконтрольная власть одного человека над личностью, жизнью другого при крепостном праве не могла не порождать страшных жестокостей, особенно когда эта власть оказывалась в руках людей неуравновешенных, психически больных».
Роман с Тютчевым: частная жизнь преступницы
Одним из немногих известных эпизодов личной жизни Салтычихи после вдовства стал её роман с землемером Николаем Андреевичем Тютчевым — дедом великого русского поэта Фёдора Тютчева. Связь длилась некоторое время, но когда Тютчев решил жениться на девице Панютиной, Салтычиха пришла в бешенство. Она снабдила своих людей серой, порохом и паклей и приказала сжечь дом Панютиной. Крепостные, однако, испугались. Когда Тютчев и Панютина уже поженились и направились в свою орловскую вотчину, Салтычиха приказала убить их в дороге. Но и на этот раз крестьяне вместо убийства предупредили самого Тютчева.
Этот эпизод интересен не только как деталь биографии, но и как свидетельство того, что власть Салтычихи над людьми не была абсолютной: даже в условиях крепостнического рабства крестьяне находили в себе силы не выполнять преступные приказы — по крайней мере, когда речь шла об убийстве дворянина.
Образ в литературе
Дело Салтычихи вошло в русскую литературу ещё при жизни подсудимой — через лубочные картинки и устные предания, демонизировавшие и без того чудовищный образ. Но по-настоящему литературное освоение этой темы началось во второй половине XIX века.
В 1890 году вышла историческая повесть Ивана Кузьмича Кондратьева «Салтычиха. Из уголовных хроник XVIII века» — одно из первых масштабных художественных произведений, целиком посвящённых этой фигуре. Николай Эдуардович Гейнце написал повесть «Людоедка», построенную на материалах дела. Вячеслав Яковлевич Шишков упоминает Салтычиху в эпопее «Емельян Пугачёв», помещая её в контекст народного восстания против крепостничества.
Особое место образ Салтычихи занимает в романе Валентина Пикуля «Фаворит», где он используется как эмблема помещичьего произвола екатерининской эпохи. Пикуль вкладывает в уста одного из персонажей характерную фразу: «Салтычиха сама людей пытала и стонов не устрашится...».
Образ в кино и телевидении
Главной экранизацией истории Салтычихи стал 16-серийный телесериал «Кровавая барыня» (2018, канал «Россия 1»), снятый режиссёром Егором Анашкиным. Роль взрослой Дарьи Салтыковой исполнила Юлия Снигирь, Салтычиху в детстве — Марта Тимофеева. Создатели сериала определили свою работу как «страшную сказку на тему исторических героев» и сознательно допустили ряд вольностей: например, вымышленный персонаж Сергей Салтыков (якобы внебрачный сын героини от бывшего фаворита Екатерины II) — чистая фантазия сценаристов, о чём они сами открыто заявляли.
Сериал, при всех своих художественных допущениях, попытался ответить на ключевой вопрос: как из благочестивой и образованной девушки получилась «мучительница и душегубица». Акцент был сделан на психологической травме — деспотическом отце, монастырском заточении в детстве, браке без любви. Образ Салтычихи также появлялся в сериалах «Екатерина. Взлёт» (2016, Александра Урсуляк) и «Государыня и разбойник» (2009).
Мифологизация: от человека к символу
Процесс мифологизации Салтычихи начался ещё при её жизни. Уже в XVIII веке появились лубочные картинки, изображавшие «кровавую барыню» в фантастическом обличье. Народная молва приписывала ей поступки, далеко выходящие за пределы доказанного: якобы она похищала детей, жарила их, питалась человечиной; якобы её повар готовил блюда из человеческих грудей. Образ Салтычихи сливался с архетипом Бабы-Яги — каннибалки, обитающей на границе мира живых и мёртвых.
Имя «Салтычиха» давно стало нарицательным в русском языке — как обозначение женщины-садистки, злой начальницы, деспотичной хозяйки. Оно зафиксировано в энциклопедических словарях как самостоятельная лексическая единица.
В XXI веке место захоронения Салтычихи в Донском монастыре стало объектом паломничества — правда, довольно специфического. Готы, любители мистики и оккультизма несут к предполагаемой могиле монетки и лампадки, устраивая некие ритуалы. Ирония состоит в том, что долгое время посетители ходили к чужому надгробию: настоящее захоронение Салтыковой — семейный саркофаг у правой стены монастыря — было идентифицировано лишь в 1970-х годах историком Налетовым.
Салтычиха и Елизавета Батори: параллели и различия
Самым частым объектом сравнения с Салтычихой выступает венгерская графиня Эржебет (Елизавета) Батори (1560–1614) — так называемая «Кровавая графиня», занесённая в Книгу рекордов Гиннесса как «самый результативный серийный убийца» среди женщин.
Обе фигуры роднит один и тот же механизм: безнаказанность, обеспеченная высоким происхождением. И в Венгрии XVI века, и в России XVIII века власти годами закрывали глаза на преступления, пока масштаб насилия не стал политически опасным. В обоих случаях преступницы были не казнены, а замурованы — лишены света и человеческого общения, но оставлены в живых. Однако есть и принципиальное отличие: если история Батори обросла ещё более мощным мифологическим пластом (кровавые ванны для сохранения молодости, вампиризм), то образ Салтычихи остался ближе к «земной» жестокости — бытовому садизму, помноженному на абсолютную власть над людьми.
Наследие: что осталось после Салтычихи
Дело Салтычихи, при всей его чудовищности, не изменило систему. Крепостное право просуществовало в России ещё почти сто лет — до 1861 года. Указы Екатерины 1765 и 1767 годов, запретившие крестьянам жаловаться напрямую императрице, лишь усилили бесправие закрепощённого населения.
Однако символическое значение дела оказалось огромным. Имя Салтычихи стало тем словом, которое невозможно произнести нейтрально: оно всегда несёт в себе приговор — и конкретной преступнице, и всей системе, которая её породила.
Могила Салтычихи в Донском монастыре стоит молчаливым напоминанием: тело преступницы покоится рядом с телами её собственных родственников, тех самых, чьи связи и деньги двадцать лет оберегали убийцу от правосудия. История завершила круг — но вопросы, которые она поставила, остались без ответа.
Поддержать проект можно:
💫Сбербанк 💫 Юмани 🐤Донаты на Дзен
Помочь на Бусти!🌏 Помочь на Спонср! Помочь на Paywall!
