Глава 13
Три дня. Три дня Лика не выходила из дома. Телефон молчал — она выключила его на вторые сутки, не выдержав непрерывных звонков. Сначала звонил Роман — раз за разом, пока она не сбросила двадцатый вызов. Потом начали звонить с незнакомых номеров — наверное, Зоя Ивановна, может быть, кто-то еще из поселка.
Она ни с кем не хотела говорить.
Еда закончилась еще вчера, но голода не чувствовалось. Лика пила воду из-под крана, заваривала чай из старых, залежалых пакетиков, которые нашла в глубине шкафа, и сидела у окна, глядя на серое небо.
Мысли метались, как обезумевшие птицы. Она перебирала в памяти каждую встречу с Романом, каждое слово, каждый взгляд. Искала подвох, ложь, притворство. Но не находила.
Он знал. С самого первого дня знал, кто она. И всё равно подошел. Всё равно обнял. Всё равно сказал те слова, от которых таяло сердце.
Зачем? Зачем он это делал? Чтобы искупить вину? Чтобы обмануть? Или...
Она запрещала себе думать об этом «или». Потому что если допустить, что он действительно... что между ними было что-то настоящее, то становилось еще больнее.
Алинка. Её маленькая сестра, которая всегда бежала за ней, догоняла, дергала за косички. Которая хотела стать певицей и так красиво пела в хоре, что на выпускном концерте весь зал плакал. Которая погибла в тринадцать лет, так и не успев вырасти.
И человек, который был за штурвалом того вертолета, живет рядом. Смеется, растит сына, пьет с ней чай. Обнимает.
Как с этим жить?
На третий день в дверь постучали. Лика не открыла. Стук повторился, потом еще. А потом раздался тоненький голосок:
— Теть Лика! Теть Лика, вы дома? Это я, Митя!
Сердце дернулось и замерло. Митя. Маленький Митя, который рисовал ей картинки и называл почти родственницей. Митя, который ни в чем не виноват.
Она подошла к двери, прижалась лбом к холодному дереву.
— Теть Лика, — голос мальчика дрожал. — А почему вы не выходите? Вы заболели? Папа говорит, что вы заняты, но я не верю. Вы же обещали, что не уйдете.
Глаза защипало. Лика закусила губу, чтобы не разрыдаться.
— Я здесь, Мить, — сказала она тихо, так, чтобы он услышал через дверь. — Я не ушла. Просто... мне нужно побыть одной.
— А вы потом выйдете? — с надеждой спросил Митя.
— Потом.
— А когда потом?
— Не знаю, милый. Но я обещаю — я не исчезну.
За дверью повисла тишина. Лика слышала, как Митя сопит, как переминается с ноги на ногу. А потом он сказал:
— Я вам рисунок принес. Я положу тут, на крылечке. Хорошо?
— Хорошо.
Шаги удалились. Лика подождала немного, потом открыла дверь. На крыльце лежал сложенный листок бумаги. Она подняла его, развернула.
На рисунке был дом — её дом. Рядом с домом — она, с рыжими волосами. Рядом с ней — Митя. И чуть поодаль — высокая фигура в форме летчика. Над ними всеми — большое желтое солнце и надпись корявыми буквами: «МАЯ СЕМЬЯ».
Лика закрыла лицо руками и заплакала.
Роман сидел на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим кофе. Митя вернулся, молча прошел в свою комнату и закрыл дверь. Не стал ничего рассказывать. Просто принес этот чертов рисунок и теперь, наверное, тоже плачет.
Зоя Ивановна, которая пришла приготовить ужин, осторожно присела напротив.
— Роман, что происходит? Митя сам не свой, ты почернел весь, соседка из дома не выходит третий день. Вы поссорились?
— Не ваше дело, Зоя Ивановна, — глухо ответил он.
— Моё, — твердо сказала женщина. — Я Митю с пеленок знаю. Если ему плохо — это моё дело. Рассказывай.
И Роман рассказал. Не всё — правду о катастрофе он не мог доверить никому. Но про то, что Лика — сестра погибшей девочки, про то, что она теперь знает и ненавидит его.
Зоя Ивановна слушала молча, только вздыхала тяжело. А потом сказала:
— Глупый ты, Роман. Прости господи. Она не тебя ненавидит. Она ненавидит то, что случилось. А ты просто оказался рядом.
— Какая разница?
— Большая. Ты её не убивал. Ты спасал. И спасал не абстрактных детей — ты каждую ночь видишь их лица. Это не вина, это крест. Но нести его одному нельзя.
Роман поднял на неё глаза.
— Что мне делать?
— Ждать, — сказала Зоя Ивановна. — И молиться, если умеешь. А ещё — не давать Мите чувствовать себя брошенным. Он сейчас между вами зажат. Ему тяжелее всех.
Она ушла, а Роман остался сидеть. Ждать. Он умел ждать. Вся его жизнь была ожиданием — вылета, чуда, прощения.
Но сейчас ждать было невыносимо.
На четвертый день Лика включила телефон. Сообщения посыпались одно за другим — пропущенные, смс, уведомления. Она пролистывала их механически, пока не наткнулась на одно, от незнакомого номера:
«Лика, это Зоя Ивановна, соседка Романа. Если будете читать — Мите очень плохо. Он не понимает, почему вы не приходите. Рисует вас каждый день. Пожалуйста, подумайте о ребенке. Он ни в чем не виноват».
Лика долго смотрела на экран. Потом на рисунок Мити, который висел на стене, приколотый кнопкой. Солнце, дом, они трое.
Она встала, умылась, оделась. Впервые за четыре дня вышла на улицу.
Воздух обжег легкие. Октябрь уже вовсю хозяйничал, холодный ветер срывал последние листья. Лика прошла к калитке Романа, постояла, собираясь с духом. И постучала.
Открыл Роман. Измученный, небритый, с красными глазами. Увидел её и замер.
— Митя дома? — спросила Лика ровно.
— Дома, — голос сел почти до шепота.
— Можно его увидеть?
Роман кивнул, отступил в сторону. Лика вошла.
Митя сидел в своей комнате, обложившись рисунками. Увидел её — и глаза его наполнились слезами.
— Теть Лика! — закричал он и бросился к ней, обхватил за ноги, прижался. — Вы пришли! Я думал, вы не придете! Я думал, вы как мама — ушли и не вернулись!
Лика присела на корточки, обняла его, прижала к себе.
— Я здесь, Мить. Я пришла. Я же обещала.
— А вы теперь уйдете?
— Не сегодня, — прошептала она в его макушку. — Не сегодня.
Роман стоял в дверях, смотрел на них, и в горле стоял ком. Он не знал, простит ли она его когда-нибудь. Но сейчас, глядя, как его сын обнимает женщину, которую он полюбил, он понял главное: ради этого момента стоило выдержать все эти четыре дня ада.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ