Осень шестьдесят второго года, лесной посёлок на Северном Урале: молодая учительница математики приезжает по распределению — с одним чемоданом, одной сумкой и одним правилом, которого ей в этом посёлке не дадут соблюсти. А в сельповском магазине за прилавком уже стоит женщина, которая будет на неё смотреть пристальнее, чем кто-либо в её жизни.
Кассандра Денисовна СтрелкОва приехала в посёлок СОсьва Свердловской области в конце августа шестьдесят второго года, в дождливый день, с одним чемоданом и одной сумкой через плечо. На станции СерОв пересела на узкоколейку «ГАри–СОсьва», три часа в полуоткрытом вагоне, потом ещё час пешком от лесопильной станции до школы.
У школы её ждал директор — Поликарп Андреевич Степанов, шестидесяти лет, в чёрном пиджаке поверх рубашки, с орденом Трудового Красного Знамени на лацкане. Поликарп Андреевич пожал ей руку, представил завучу, посмотрел в чемодан (там были книги, тетради, два платья и тапочки), и сказал:
— Кассандра Денисовна, у нас в учительской пристройке свободна горница — двенадцать метров. С печкой. С отдельным входом. Жить будете там.
— Хорошо, Поликарп Андреевич.
— И ещё одно. — Он помолчал. — Молодая девушка, одна в нашем посёлке — это новость. Все будут на вас смотреть. Совет вам: ходите по школе, по магазину, по почте — больше нигде. На лесопильню не ходите, к мужикам в гараж не ходите, в клуб по субботам тоже на первое время не ходите. Месяц-два понаблюдают, потом успокоятся.
— Я не пойду никуда, Поликарп Андреевич. Я в комнате с книгами.
— Вот и хорошо.
В учительскую пристройку Кассандра внесла чемодан и сумку. Горница — двенадцать метров, деревянная кровать с панцирной сеткой, стол, стул, печка-голландка, окно на школьный двор. Из утвари — кружка с алюминиевой крышкой и чайник. С керосинкой Кассандра ладить не умела, но Поликарп Андреевич обещал научить.
В первую неделю сентября начались уроки. Кассандра вела математику в пятых, шестых и седьмых классах. В шестом «А» сидел мальчик — Андрей Никифорович ЛопАткин, четырнадцати лет, тихий, аккуратный, в тёмной рубашке, застёгнутой под горло. Андрей слушал внимательно, задачи решал, на доске рисовал графики ровно. Кассандра поставила ему на первой контрольной пятёрку.
— Андрей, тебе математика нравится?
— Да, Кассандра Денисовна. У меня отец инженер.
— Отец инженер?
— Был инженером. Сейчас кладовщиком в леспромхозе. У него один глаз. Под Будапештом.
— А мама?
— Мама в сельпо. Продавщица. Стефания Адриановна.
— Стефания Адриановна, — повторила Кассандра. И в этот момент почему-то у неё дрогнуло сердце — будто чужое имя прозвучало в её жизни в первый раз и сразу запомнилось как важное.
Никифора Капитоновича Лопаткина, сорока пяти лет, Кассандра увидела впервые в школе во вторник, восемнадцатого сентября. Он зашёл в учительскую — принёс директору квитанцию от леспромхозовского склада на школьные тетради. Поликарп Андреевич представил их друг другу.
— Никифор Капитонович, наша новая учительница математики, Кассандра Денисовна.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
Никифор Капитонович был высокий, сутуловатый. Лицо длинное, костлявое, борода в три дня. На месте левого глаза — чёрная нашитая повязка из тонкой кожи. Правый глаз — серо-голубой, глубоко посаженный, внимательный.
— Кассандра Денисовна, ваш сын Андрей у меня учится. Очень способный.
— Спасибо. Он у нас радость.
— Не за что благодарить. Я сам математику в детстве любил, а он у меня её любит, наверное. Ничего нового.
— Никифор Капитонович, можно один вопрос неучительский?
— Можно.
— У нас в книжном магазине в Серове я не нашла ШклярОвского — «Геометрия для шестых-восьмых классов». У вас в библиотеке какая программа?
— У нас программа Кочеткова шестидесятого года издания. Шкляровского нет. Я могу попросить у директора связаться с серовской библиотекой по обмену — там в фонде, точно знаю, Шкляровский есть.
— Кассандра Денисовна, я завтра в Серов еду по продскладу. Я бы вам заехал в библиотеку, попросил Шкляровского на два месяца под мою ответственность. Если разрешите.
— Разрешу. Спасибо, Никифор Капитонович.
— До свидания.
Никифор ушёл. Поликарп Андреевич помолчал, потом сказал тихо:
— Кассандра Денисовна. Никифор — порядочный человек. Знаете, он у меня самый ответственный из всех бывших фронтовиков, кто здесь работает. Но он женат.
— Поликарп Андреевич, я не…
— Я просто говорю. Чтобы вы знали.
— Я знаю, Поликарп Андреевич.
Стефания Адриановна Лопаткина, сорока двух лет, продавщица сельпо в Сосьве с пятьдесят пятого года, работала за прилавком одна — без помощницы. В магазине её знали все. Знали и одно — что Стефания обвешивает на сахаре, на мукЕ, на крупе, не сильно (по пятьдесят граммов на килограмм), но систематически. Жаловаться в райпотребсоюз никто не шёл — Стефания в посёлке держалась через директора леспромхоза КасьЯна СИдоровича, родного брата своей матери, и любая жалоба от деревенских в район возвращалась обратно в Сосьву на разбор Касьяну Сидоровичу. Касьян Сидорович разбирал тихо — никого не наказывал, но и Стефанию не трогал.
Стефания о Кассандре узнала через две недели после её приезда. Узнала от своей дочери АделИны — та училась в Свердловске в торговом техникуме, приезжала на выходные в Сосьву, услышала в магазине от соседок: «Молодая учительница приехала. Красивая. Из города».
— Мама, а вы её ещё не видели?
— Аделюшка, я её в магазине ещё не видела.
— Она в магазин-то не ходит, мама. Я слышала, она в учительской пристройке всё. К себе ничего не носит — она в столовой обедает.
— Аделюшка, тогда я к ней сама схожу.
Стефания зашла к Кассандре в горницу в первое октябрьское воскресенье — с куском калача и баночкой брусничного варенья «по соседски». Кассандра встретила её в платочке, поставила чай. Стефания осмотрела горницу взглядом продавщицы, посчитала всё, что было на полке (две книги, лампа, гребень, флакон духов «Красная Москва»), и сказала:
— Кассандра Денисовна, вы у нас в Сосьве — словно барышня. Не наша.
— Стефания Адриановна, я наша, я обычная.
— Обычная барышня в учительской пристройке одна не живёт.
— Я живу, как мне положено по распределению.
— По распределению, да. — Стефания пила чай, не сводя глаз с Кассандры. — А жених у вас в Свердловске есть, кстати?
— Есть. Аспирант.
— Когда же вы его сюда привезёте?
— КронИд по работе занят. Может, на майские.
— Майские далеко.
Стефания посидела ещё двадцать минут, расспросила про Свердловск, про родителей Кассандры (мать — врач-педиатр в первой городской больнице, отец — инженер на заводе «Уралэлектротяжмаш»), про условия жизни, про зарплату учительскую. Кассандра отвечала ровно — она не понимала, к чему этот допрос.
— Кассандра Денисовна, мой Никифор Капитонович вам в библиотеку Шкляровского привёз?
— Привёз, спасибо.
— А вы у нас в гостях когда?
— Стефания Адриановна, я… я по работе занята.
— Не врите. У нас тоже работа, а в гости ходим.
— Хорошо. Когда вы скажете.
— Я в субботу позову. С Никифором, с Андрейкой. Аделинку я в Свердловск отправлю — у неё там зачёты в октябре.
— Хорошо.
Стефания ушла. Кассандра села за стол, сложила руки. Чай в её чашке остыл.
В субботу шестого октября Кассандра пришла в избу Лопаткиных. На столе — пироги с капустой, миска квашеной капусты, варёная картошка, оладьи, кисель из лесной малины. Никифор Капитонович сидел во главе стола, тихий, в чистой рубашке. Андрей рядом с отцом. Стефания принимала гостью, наливала чай.
Кассандра ела мало, разговаривала ровно. Никифор Капитонович спрашивал про Свердловск — он сам там жил до войны, учился в индустриальном институте. После войны со зрением одним вернулся в родную Сосьву, инженером не работал — глаз не разрешал. Пошёл кладовщиком в леспромхоз. С тех пор кладовщик.
— А раньше вы, Никифор Капитонович, кем хотели?
— Я хотел мостостроителем. У меня была курсовая в Свердловске по железнодорожным мостам. Но это другая жизнь, Кассандра Денисовна.
— А сейчас вы счастливы?
Никифор Капитонович помолчал. Андрей поднял глаза от тарелки.
— Я живой, у меня сын. Этого мне хватает.
Стефания между ними подавала кисель и слышала разговор. И в эту минуту в её голове, в её сердце, в её материнской долгой обиде на жизнь — а Стефания на свою жизнь обиделась с самого замужества: думала за инженера, оказалась за кладовщиком; думала на областной город, оказалась в Сосьве; думала на двух здоровых детей, а Андрей родился слабенький и часто болел — в её обиде зародилось понимание: эта молодая учительница не за её Андреем смотрит. Эта молодая учительница смотрит на её мужа.
И с этого момента, шестого октября шестьдесят второго года, в восемь вечера, за столом в Сосьве — Стефания Адриановна Лопаткина начала свою войну против Кассандры Денисовны Стрелковой.
Война пошла тихо. Сначала — слухи. В магазине Стефания говорила бабе Полине, постоянной покупательнице:
— Учитель-то наша — больно тонкая. Не нашего поля.
— Кассандра Денисовна-то?
— Ну да. Вечерами свет у неё в окне горит до двенадцати — что она там пишет? Письма кому, наверное.
— Письма? Жениху, наверное, в Свердловск.
— Жениху. А приехал жених?
— Не видела.
— И я не видела. Зато видела, что Никифор мой в субботу ей Шкляровского привёз из Серова — на два месяца. С чего бы ему?
— Стеша, ну Никифор ж от школы по работе.
— От школы по работе. Конечно. Ладно, баба Полина, идите. У вас сахар. Четыреста грамм. С вас тридцать восемь копеек.
Полина уходила, и через три двора — рассказывала соседке Ефросинье. Ефросинья — Дарье Лазаревне. Дарья Лазаревна — Глафире Сергеевне. Глафира — обратно в магазин, к Стефании за хлебом.
— Стеша, а правда у учителя с твоим Никифором?
— Не знаю, Глаша. Я не лезу. Сами увидите.
Слух за три недели обошёл всю Сосьву. Кассандра в школу шла — учителя кланялись холодно. В магазин — бабы здоровались с лицами скользкими. В библиотеке — заведующая, бывшая подруга Стефании по семилетке, не отдавала Шкляровского обратно: «Кассандра Денисовна, у меня по описи он считается под Никифором Капитоновичем, я только ему могу отдать».
Кассандра не понимала. Один раз в учительской спросила Поликарпа Андреевича:
— Поликарп Андреевич, я что-то делаю не так?
— Кассандра Денисовна, вы делаете всё правильно. Это посёлок.
— Что — посёлок?
— Стефания Адриановна сказала кому-то, кто-то ещё кому-то. Не обращайте внимания. Через месяц забудут.
Через месяц не забыли. В начале ноября Кассандра получила из облОНО Свердловска заказное письмо — на её имя. Распечатала.
«Кассандра Денисовна Стрелкова. Информируем вас, что в облОНО поступила анонимка от граждан Сосьвинского леспромхоза о неподобающем поведении учителя в посёлке. Анонимка содержит обвинения в систематическом нарушении морали советского педагога. Просим вас явиться в облОНО в Свердловск 18 ноября 1962 года к 10 часам для дачи письменных объяснений. Зав. отделом кадров облОНО — Василий Игнатьевич Капустин».
Кассандра прочитала письмо два раза. Села. Андрей после уроков пришёл сдать тетрадь — она его не заметила.
— Кассандра Денисовна, всё в порядке?
— Андрей, в порядке. Я тетрадь твою проверю к вечеру.
Андрей посмотрел на Кассандру Денисовну внимательно. Ничего не сказал. Ушёл.
Восемнадцатого ноября Кассандра поехала в Свердловск, в облОНО. Зав. отделом кадров — Василий Игнатьевич Капустин, пятидесяти трёх лет, толстый, в очках — посадил её напротив, открыл синюю папку.
— Кассандра Денисовна. У нас письмо. От граждан Сосьвинского леспромхоза. Машинописное, без подписи. Десять обвинений.
— Какие?
— Цитирую: «Учитель Стрелкова Кассандра Денисовна живёт в учительской пристройке школы одна, по ночам у неё горит свет до глубокой ночи, к ней приходят чужие мужчины». «Учитель Стрелкова Кассандра Денисовна ведёт неподобающие разговоры с замужним кладовщиком леспромхоза Лопаткиным Никифором Капитоновичем, вызывая возмущение его законной супруги». «Учитель Стрелкова Кассандра Денисовна не посещает партсобрания и комсомольские мероприятия посёлка». И так далее.
— Василий Игнатьевич, у меня партсобраний в посёлке нет — я не член партии. На комсомольских мероприятиях я была на всех, какие посёлок устраивает. Свет у меня горит, потому что я готовлю уроки. Шкляровского Никифор Капитонович привёз по моей просьбе на основании заявки школы — у нас в библиотеке этого учебника нет. Чужие мужчины ко мне не приходят.
— Я понимаю, Кассандра Денисовна. Анонимка не имеет юридической силы. Но по форме мы обязаны рассмотреть. Я к вам в посёлок направлю выездную комиссию для проверки на месте. До 25 ноября.
— Хорошо.
— Кассандра Денисовна, я вам по-человечески скажу. — Капустин снял очки, потёр глаза. — Этот посёлок — Сосьва — у нас в облОНО пятая или шестая анонимка за пять лет. Все на учительниц. Молодые, одинокие, после педвуза. Анонимки в одной редакции, одинаковыми оборотами. Авторов мы официально не выявляем — статья 130 УК тут не работает, потому что анонимщик не указан. Но мы у себя помечаем. Если у вас всё чисто — комиссия пройдёт, потом мы дело закроем. Но имейте в виду — в Сосьве вам, скорее всего, будет тяжело работать.
— Я понимаю, Василий Игнатьевич.
Двадцать второго ноября приехала выездная комиссия облОНО — два инспектора, методист по математике. Поговорили с учениками, с учителями, посмотрели уроки Кассандры (на математике с шестым «А» Андрей Лопаткин решал у доски задачу на построение треугольника по двум сторонам и углу между ними — ровно и красиво), посмотрели горницу учительской пристройки (мебель, печка, лампа, две книги, гребень). Никакого «неподобающего» комиссия не нашла. Заключение: «Учитель Стрелкова Кассандра Денисовна работает на высоком методическом уровне. Подтверждённых нарушений морали советского педагога не обнаружено». Заключение подписали и увезли в Свердловск.
В декабре пришёл из облОНО формальный ответ Кассандре: «Дело по анонимке закрыто за отсутствием подтверждённых фактов. Благодарим за добросовестную работу.»
Кассандра письмо прочитала и спрятала в чемодан. Думала — закончилось.
Не закончилось.
В январе шестьдесят третьего года Стефания Адриановна написала вторую анонимку — на этот раз в районный комитет партии в Гарях. Про «связь с женатым мужчиной», с фамилией Никифора Капитоновича и упоминанием его «инвалидности от фронта» как смягчающего обстоятельства. Анонимка ушла именно в райком — потому что Никифор Капитонович был член КПСС с пятьдесят первого года, и любые жалобы на его моральный облик рассматривались на парткомиссии.
В январе же приехал в Сосьву Кронид Эдуардович Лазарев — аспирант Свердловского пединститута, двадцати шести лет, жених Кассандры, в гости на зимние каникулы. Кронид о Кассандре написал заранее, она ему ответила: «Приезжай, но я тебе должна важное сказать». Кронид приехал.
В горнице учительской пристройки, у тёплой печки, Кронид сидел напротив Кассандры. На столе — чай, печенье, варенье.
— Кассандра.
— Кронид.
— Что ты хотела сказать?
— Кронид, я тебе должна сказать честно. Я тут полгода. Я в этом посёлке встретила человека, которого я в Свердловске бы не встретила, и я к нему — у меня чувство. У него семья, он женат, я с ним не была близка. Но я больше не могу обещать тебе свою верность, Кронид. Я тебя не люблю так, как я думала в Свердловске.
Кронид долго смотрел в чай. Потом сказал:
— Кассандра, кто этот человек?
— Кладовщик в леспромхозе. Фронтовик. Сорока пяти лет.
— Сорока пяти.
— Кронид, ты не сердись.
— Я не сержусь. — Кронид помолчал. — Кассандра, я ещё одну вещь хочу спросить.
— Спрашивай.
— Ты с ним хочешь жить?
— Я не знаю, Кронид. Он женат.
— Если он окажется свободен — ты с ним?
— Кронид, я в эту сторону не загадываю. Жена его жива. И детей у них двое.
— Кассандра, я тебе одну вещь скажу. Я тебя по-настоящему любил. И я тебе по-настоящему буду благодарен, если ты мне сейчас не врёшь. У меня в Свердловске тоже есть одна аспирантка. Тамара. Я тебе её не упоминал, потому что у меня к тебе было обещание. А раз обещание у меня свободно — я к Тамаре пойду. Спасибо тебе за честность.
— Кронид.
— Не плачь. Через лет десять оба вспомним и улыбнёмся. До свидания.
Кронид уехал на следующий день. Кассандра проводила его до станции, поцеловала в щёку, помахала, когда поезд тронулся. Вернулась в пристройку. И с этого момента в её жизни был только один мужчина, о котором она думала, — Никифор Капитонович.
Анонимка на Никифора Капитоновича в районный партком пошла в обработку в феврале. В Сосьву приехал инструктор райкома Сидор Эдуардович ПолынОвский, тридцати пяти лет, инструктор по партийной линии. Поговорил с Никифором Капитоновичем в кабинете директора школы (поскольку леспромхоз партсобрания проводил в школьном здании). Никифор Капитонович держался ровно.
— Никифор Капитонович. У вас с учителем Стрелковой Кассандрой Денисовной отношения?
— Сидор Эдуардович, я с Кассандрой Денисовной разговариваю по работе, передал ей библиотечную книгу, сидел один раз у нас в избе за столом с женой и сыном. Больше никаких отношений у меня с ней нет.
— Близости не было?
— Не было.
— Никифор Капитонович. Анонимка утверждает обратное. Подписана «жители посёлка». Двадцать восемь строк, машинопись.
— Сидор Эдуардович, я партии давал слово в пятьдесят первом году. Я слово не нарушал ни разу. Я и сейчас не нарушаю.
— Хорошо. — Полыновский записал. — А скажите — кто из жителей посёлка мог бы это написать?
— Сидор Эдуардович, я отвечаю за себя. За других не отвечаю.
— Понимаю. Никифор Капитонович, вопрос с вами по моей линии я считаю исчерпанным. Партийных взысканий не последует.
И инструктор Полыновский уехал. Но перед отъездом, частным образом, в кабинете директора школы, сказал Поликарпу Андреевичу:
— Поликарп Андреевич, у меня впечатление — анонимка от собственной супруги Лопаткина.
— Сидор Эдуардович, у меня тоже такое впечатление.
— Я официально это не оформляю — нет доказательств, машинку никто пока не нашёл. Но имейте в виду.
— Имею.
В марте Стефания Адриановна предприняла третий и последний ход. В этот раз — открытый. В магазин Сосьвы в субботу утром пришла Кассандра — купить муку и сахар. Магазин был полон — суббота, к вечеру у народа уже ничего бы не осталось. У прилавка стояла очередь из четырнадцати человек.
Когда Кассандра подошла к прилавку, Стефания взвешивала ей муку, заговорила громко — так, чтобы вся очередь слышала:
— Вот вам мука, Кассандра Денисовна. Полтора кило. Семьдесят пять копеек. И сахар — кило. Восемьдесят семь копеек. Принесли деньги? Учительская зарплата у нас — сколько? Восемьдесят пять рублей, кажется. На себя одну хватает?
— Хватает, Стефания Адриановна. Я заплачу.
— Хватает, конечно. У вас на иждивении никого. У вас одна — комната в учительской, голова в облаках, поездки в Свердловск к жениху — и всё на восьмидесяти пяти рублях. Хорошая советская власть к молодым учительницам.
— Стефания Адриановна, я готова заплатить.
— А я и беру. Полтора шестьдесят две. Сколько даёте?
Кассандра подала Стефании купюру три рубля. Стефания взяла, открыла кассу, начала считать сдачу. Параллельно — продолжая громко, для всей очереди:
— Слышала, у вас жених уехал? Кронид этот ваш свердловский? Что — не понравились ему наши соколы? Или вы тут себе сокола нашли получше? С орденом на груди и с глазом на лбу?
Очередь зашумела. Кассандра побледнела, поставила купюру обратно на прилавок, развернулась к выходу.
— Стефания Адриановна, я к вам в магазин больше не приду.
— Не приходите, Кассандра Денисовна. Я в Сосьве одна продавщица. Хлеб у меня покупать будете — куда ж денетесь.
— Я в Серов буду ездить.
И Кассандра вышла. Стефания за прилавком засмеялась пренебрежительно. В очереди один из мужиков — ИннокЕнтий АнтонОвых, тракторист леспромхоза — поставил свою сумку на прилавок, посмотрел Стефании в глаза и сказал:
— Стефаня. Ты Кассандру Денисовну зря оскорбила. Она ни в чём не виновата. И в анонимке твоей ни одного слова правды.
— Иннокентий, а вы откуда знаете про анонимку?
— Все знают. У нас в посёлке всё знают. Поликарп Андреевич жене своей сказал, она бабам в столовой. И что инструктор райкома говорил Поликарпу Андреевичу, что машинка ваша, тоже все знают. Стефаня, ты не лезла бы в чужую жизнь. У учителя у нас одна жизнь, у тебя — своя. У Никифора Капитоновича — тоже своя, и ты её не очень-то любишь, мы видим.
— Иннокентий, не лезьте.
— Не полезу. — Иннокентий взял свою сумку. — Стефаня, я в Серов в магазин буду ездить вместе с учителем. И моя жена со мной. И, думаю, не одни мы.
Очередь зашумела. Несколько баб поставили свои сумки, не подошли к прилавку. Глафира Сергеевна, та самая, которая в октябре первой пересказала слух, посмотрела на Стефанию и сказала тихо:
— Стеша, я тебя двадцать лет знаю. Я не буду больше у тебя сахар брать. Я в Серов на попутном лесовозе.
— Глафира.
— До свидания, Стеша.
Бабы стали уходить — по одной, по две. Через десять минут в магазине осталась только Стефания, одна старуха Прасковья Тимофеевна (восьмидесяти двух лет, плохо слышавшая, не понявшая, что произошло), и кассирша Лидия Сергеевна — заместитель Стефании, давно её недолюбливавшая, но молчавшая.
Стефания за прилавком стояла одна. Лицо у неё было серое. Она сняла фартук, повесила на гвоздь, вышла из магазина через задний ход. Не заперла. Лидия Сергеевна докончила смену сама.
Стефания пришла домой. Никифор Капитонович был в леспромхозе, Андрей в школе. Стефания села за стол в горнице. Сидела два часа, потом встала, достала чемодан, начала укладывать вещи.
Когда Никифор Капитонович пришёл к ужину — Стефания сидела за столом одетая, в платке, в пальто, с чемоданом у двери.
— Стеша, ты куда?
— Я к маме в Тюмень.
— Стеша, я только что слышал в столовой. Тебе ничего не угрожает. Андрей учится. Я с тобой.
— Никифор. Я тебе скажу одно. Я тебе не жена больше. Я с тобой не могу жить, я тебе делала больно двадцать лет, и сейчас я тебя освобождаю.
— Стеша.
— Не говори. — Стефания подняла чемодан. — Андрей сейчас в школе, моя сестра его заберёт после уроков, я ей сказала. Я в Тюмень, у меня там брат — устроюсь продавщицей, у них тоже сельпо. Через полгода тебе телеграмму дам — будешь свободен по моей инициативе. Только мне нужно полгода в Тюмени пожить, чтоб всё устаканилось.
— Стеша, я тебя сейчас никуда не пускаю. Сядь.
— Никифор, я уже встала. Прости меня, я тебя пыталась удержать вместо того, чтобы любить. Дочь меня оставит, она в Свердловске, ей я не нужна. Сын ваш — ваш. Я не нужна никому. Я еду. До свидания.
И Стефания ушла. Никифор Капитонович сидел за столом два часа, не пошевелился, единственный глаз смотрел в скатерть. Потом съел холодный ужин, вымыл посуду, прошёл в Андрееву комнату — постоял у пустой кровати, потом вышел.
На следующий день в восемь утра Никифор Капитонович пришёл в учительскую пристройку школы. Постучал в дверь Кассандры.
— Кассандра Денисовна.
— Никифор Капитонович.
— Стеша вчера в Тюмень уехала. К матери, к брату. Сказала — через полгода пришлёт мне телеграмму, что подаёт на развод. Я её удержать не смог.
— Никифор Капитонович.
— Я к вам пришёл по одной причине. Я перед вами виноват — потому что моя жена ваше имя в посёлке полоскала, и я её не остановил. Я мог. Я просил её — она не слушала. Я сам не уходил из дома, потому что у меня сын, и у меня глаз один, и я думал — куда мне идти. Я перед вами виноват. Прошу простить.
— Никифор Капитонович, вы передо мной не виноваты.
— Я виноват. Я пришёл сказать. Спасибо за честный разговор. Я обратно пойду.
И он пошёл из горницы. Кассандра встала, пошла за ним.
— Никифор Капитонович.
— Я слушаю, Кассандра Денисовна.
— Никифор Капитонович, вы… подождите.
Он остановился у двери. Она встала рядом. Они молчали. Потом она положила руку ему на грудь — на серую рубашку, чувствуя под ладонью ровное, медленное сердце фронтовика. И сказала тихо:
— Я подожду, пока Стефания пришлёт телеграмму. И вы подождите. Договорились?
— Договорились.
Он осторожно положил свою руку поверх её руки. И они так постояли минуту. Потом он вышел, и она закрыла за ним дверь.
Стефания Адриановна Лопаткина прислала из Тюмени телеграмму с заявлением о разводе по своей инициативе в августе шестьдесят третьего года, через шесть месяцев после своего отъезда. В заявлении было одно предложение: «Прошу развести меня с гражданином Лопаткиным Никифором Капитоновичем по моей инициативе. Без претензий. Стефания Лопаткина.» Заявление было заверено нотариусом тюменского ЗАГСа.
Развод оформили в сентябре. Никифор Капитонович и Кассандра Денисовна расписались в загсе Гарей через два месяца после развода — в ноябре шестьдесят третьего года. На свадьбе присутствовали Поликарп Андреевич Степанов, Андрей (теперь пятнадцати лет), Иннокентий Антоновых с женой, родители Кассандры — приехали из Свердловска (мать вначале не одобряла, но Никифор её принял с теплом). Аделина — старшая дочь Никифора и Стефании — на свадьбу не приехала, прислала телеграмму: «Желаю счастья. Аделина.» Через год начала переписываться с Кассандрой, через два года приехала в гости в Сосьву, познакомилась с мачехой.
Кронид Эдуардович Лазарев в Свердловске женился на той самой аспирантке Тамаре через семь месяцев после возвращения из Сосьвы. С Кассандрой переписывался — раз в год к Новому году, до пенсии. Через пятнадцать лет защитил докторскую по физике твёрдого тела. Был счастлив со своей Тамарой.
Стефания Адриановна Лопаткина в Тюмени работала продавщицей в гастрономе номер три на улице Республики — устроилась через брата, директора этого магазина. Жила одна в маленькой комнате при магазине, потом у матери, потом у брата. Любить её в Тюмени было некому. Брат и его жена — терпели. Мать — старая, плохо помнила. Аделина приезжала редко. Андрей не приезжал вовсе — после развода родителей принял мачеху, а с матерью в Тюмени почти не общался, только формальные поздравления к юбилеям.
Через три года, в шестьдесят шестом году, Стефания Адриановна заболела — у неё открылся диабет, потом сосудистые проблемы, поздно лечилась, поздно слушалась врачей. К шестьдесят шестому году ей было сорок шесть лет, но выглядела она на шестьдесят.
В этот год Стефания Адриановна вернулась в Сосьву. Приехала на «попутке» с лесопильни, постучала в дверь старого дома Лопаткиных — там жил уже Никифор Капитонович с Кассандрой Денисовной. Дверь открыла Кассандра — в фартуке, со скалкой в руке (раскатывала тесто на пирог).
— Здравствуйте.
— Стефания Адриановна.
— Я с поезда. Я просто пришла попросить простить меня. И, может, у вас в школе санитарской работа найдётся. Я бы здесь умерла лучше, чем в Тюмени.
Кассандра позвала Никифора. Никифор пришёл из мастерской, посмотрел на бывшую жену молча. Не выразил ни обиды, ни жалости.
— Стеша. Заходи.
— Никифор, я не надолго.
— Заходи. Тебе чай заварим, посидим. И мы подумаем про санитарскую ставку.
Стефания посидела у них два часа. На прощание Никифор Капитонович пошёл с ней к директору школы Поликарпу Андреевичу — попросил санитарскую ставку. Поликарп Андреевич в ту самую неделю терял санитарку (вышла на пенсию), и Стефанию взял. Тридцать восемь рублей в месяц.
Стефания осталась в Сосьве, устроилась в общежитие при леспромхозе (Касьян Сидорович, бывший дядя-покровитель, к тому времени уже ушёл на пенсию, и общежитие давали по очереди — Стефании дали как старой жительнице). Работала санитаркой в той же школе, где Кассандра преподавала математику. Каждый день они виделись в школьном коридоре — Кассандра ходила в кабинет, Стефания мыла полы. Друг с другом разговаривали мало — просто «здравствуйте», «всего доброго».
Кассандра Денисовна и Никифор Капитонович жили в Сосьве дальше. В шестьдесят четвёртом году у них родилась дочь — ВиринЕя Никифоровна. Никифор Капитонович умер в семьдесят восьмом году от сердечного приступа, ему было шестьдесят. Кассандра осталась вдовой — продолжала преподавать математику.
Андрей Никифорович закончил Свердловский политехнический в семьдесят первом году, инженером по сварным конструкциям. Работал в Свердловске, женился, родил двух сыновей. Каждое лето привозил детей в Сосьву к мачехе и сестре. С матерью своей Стефанией Адриановной общался коротко по телефону.
Аделина закончила торговый техникум, работала в Свердловске, потом в Кургане. Замуж вышла за инженера. Один сын. К матери в Сосьву ездила раз в год.
Стефания Адриановна Лопаткина прожила в Сосьве до восьмидесятого года. Работала санитаркой в школе до семьдесят девятого, потом по болезни ушла. Жила у Кассандры в доме последний год — Никифор уже умер, Виринея училась в Свердловске на математическом факультете, Кассандра одна в доме. Кассандра предложила, Стефания приняла.
Перед смертью, в декабре восьмидесятого года, Стефания Адриановна позвала Аделину телеграммой. Аделина приехала из Кургана.
— Доча.
— Мама.
— Доча, я тебе одно скажу. Я в жизни никого не умела любить. Я только думала, что любила. А я — ревновала, обижала, гордилась. Это не любовь.
— Мама, не говори.
— Я уже сказала. Не плачь. Кассандра меня в этот последний год — она меня ВЫходила. И вот её любовь — настоящая. Прости, что я тебе мать не настоящая была.
— Мама, ты мне мать.
— Прощай, дочка.
Стефания Адриановна умерла спокойно в декабре восьмидесятого. Похоронили её в Сосьве, на старом кладбище за пилорамой. На похороны приехали Аделина, Андрей с детьми, и Виринея с матерью Кассандрой Денисовной.
Кассандра на свежей могиле положила одну веточку кедровую. Сказала тихо:
— Стефания, ты меня в шестьдесят втором году не любила. Я тебя за это уже давно простила. Спи спокойно.
Кассандра Денисовна Стрелкова-Лопаткина прожила в Сосьве ещё двадцать с лишним лет, работала в школе до восемьдесят восьмого, потом вышла на пенсию. Её дочь Виринея, окончив матмех Свердловского университета, вернулась в Сосьву преподавать математику в той же школе, где когда-то учила её мама. Школа к тому времени была уже кирпичная, построенная в восемьдесят пятом. В коридоре висели две фотографии — Поликарпа Андреевича Степанова, директора шестидесятых, и Кассандры Денисовны Лопаткиной, лучшего математика Северного Урала за пятьдесят лет.
Фотографии Стефании Адриановны там не было. Но и плохого слова о ней Кассандра при жизни — и после смерти Стефании — никогда ни одному ученику не сказала. Так оно и осталось: две фотографии на стене школы, одна санитарка в её подсобке более десяти лет, и пять поколений сосьвинских школьников, для которых имя Кассандры Денисовны до сих пор означает простое — справедливость и доброта.