Зовут меня Георгий Рукавишников, я бригадир по монтажу слаботочных систем. Если проще — тяну кабели, ставлю датчики, настраиваю сигнализации. Всё, что в здании моргает, пищит и передаёт сигнал — моя работа. Работа важная, точная и, скажем прямо, не для тех, у кого пальцы дрожат. Потому что если я криво обжал разъём на пожарной сигнализации — потом людей из-под завалов вынимать будут не мои руки, а чужие.
Женился я рано — в двадцать три, по молодой дурости и гормональному помутнению. К тридцати развёлся. Единственное, что из того брака вышло путное — сын Данила, нынче ему двадцать, учится на программиста в Бауманке. Башковитый парень, весь в меня — только руками он стучит по клавиатуре, а не как я, ковыряется по кабель-каналам.
С бывшей разошлись без склок: она баба неплохая, но жить вместе мы уже не могли, ругались примерно так же, как кот и собака — устали оба и решили пока есть время устроить другую личную жизнь, разбежаться. Данилку вырастили нормально, на два дома, но без скандалов и без судебных приставов — и на том спасибо.
После развода я дал себе слово: больше никаких штампов в паспорте. Хватит! Наелся, на друзей тоже насмотрелся. Теперь - только встречи в удовольствие! Подруги были, и разные — само собой, я не монах и еще ого-го. Но каждой говорил сразу, на берегу: замуж не зову, детей больше не планирую, живём красиво, расходимся без претензий. Некоторые кивали, некоторые даже верили самим себе, что их это устраивает. Потом, конечно, начиналось: «А может всё-таки?..», «А вот Ленка с Димкой уже третьего ждут...», «А ты вообще о будущем думаешь, кто же тебе стакан воды подаст?» А я как раз думаю хорошо. И именно поэтому — нет.
За пятнадцать лет я научился входить в отношения как в арендованную квартиру — с удовольствием, но без капитального ремонта. И как ни странно, именно это моё равнодушие цепляло их сильнее всяких букетов. Бабы — существа парадоксальные: чем меньше ты за ними бегаешь, тем быстрее они бегут за тобой. Я этого не понимаю, но пользуюсь.
А одно знакомство запомнилось особенно! О нём и хочу вам, мужики, рассказать. Посмеетесь со мной вместе!
С Полиной мы познакомились в позапрошлом году, через приложение. Да, знаю, можете хмыкнуть. Но мне сорок пять, я после смены еле до дома доползаю — мне не до прогулок по набережной в поисках судьбы. Ткнул пальцем, написал, встретились.
Полина Дмитриевна Чепурная — тридцать два года, учительница рисования в школе. И вот тут, друзья, надо подробней про неё рассказать. Потому что Полина Дмитриевна — это ходячее недоразумение в юбке, так называемая творческая натура!
На первое свидание она опоздала на сорок минут. Влетела в кафе, как метель в форточку, — шарф размотался, сумка набита так, что молния разъезжается, в волосах то ли заколка, то ли скрепка, я так и не понял. Плюхнулась напротив, поправила подол платья, выдохнула и заявила:
— Прости, Жора, я села не на тот автобус. Два раза. Причём второй раз — на тот же самый номер! Замоталась, забегалась...
Я думал, шутит. Не шутила. Она действительно два раза села на один и тот же номер, который ехал в обратную сторону, потому что, цитирую, «задумалась о перспективе в натюрморте у Коли Егорова из 6-го Б и пропустила разворот».
Но потом она достала из сумки альбом. Потрёпанный, в пятнах краски, с загнутыми углами. Положила передо мной и сказала:
— Вот. Это вместо резюме. Хочу, чтобы ты понял, кто я, прежде чем будешь решать, стоит ли вообще со мной связываться. Я творческий человечек.
Я листал. Акварели — городские дворы, кошки на подоконниках, старые деревянные двери. Красиво. Потом пошли портреты. А в самом конце — автопортрет. Вот только с одной важной оговоркой. Автопортерт в стиле ню! Полина Дмитриевна Чепурная, учительница рисования, во всей своей анатомической красе, написанная собственной рукой, с тщательной проработкой светотени.
Я поднял глаза от альбома. Она сидела, подперев щёку кулаком, и смотрела на меня с выражением абсолютного спокойствия, будто показала мне расписание электричек.
— Ну, — спросила она, — и как тебе работа грифелем? Перспектива?
— Перспектива вроде бы прям хорошая, — сказал я, — впечатляет. А грифелем я бы тут еще доработал.
Она захохотала — громко, запрокинув голову, и официант вздрогнул с подносом. В общем, я заинтересовался. Ну а вы бы на моём месте разве нет? Сидит красивая рыжая баба, рисует себя как есть и показывает тебе на первом свидании — попробуй тут сохрани свою хвалёную индифферентность!
Полтора года мы встречались, и, положа руку на сердце, это были лучшие полтора года за всё моё послеразводное существование. Полина была смешная, лёгкая, щедрая на ласку и абсолютно, тотально, чудовищно непригодная для жизни в материальном мире. Это была женщина, которая существовала в параллельной реальности, где законы физики, логики и бытовой техники не действовали.
Примеры? Пожалуйста.
Она однажды позвонила мне в одиннадцать вечера:
— Жорик, у меня стиральная машина взбесилась! Она прыгает по ванной, как припадочная!
Я приехал. Машина действительно скакала. Потому что Полина Дмитриевна загрузила в неё один — один! — носовой платок. И поставила отжим на тысячу двести оборотов.
— А что не так-то? — она стояла в дверях ванной, искренне обиженная. — Платок же грязный был!
В другой раз она купила себе ноутбук. Позвонила в панике:
— Он не включается! Вообще! Я нажимаю — и ничего!
— А в розетку воткнула?
Пауза. Долгая, как Волга.
— Его что... надо в розетку?.. Мне сказали он работает без розетки.
Я не шучу. Это взрослый человек с высшим педагогическим образованием. Она могла за сорок минут написать акварельный этюд, от которого хотелось жить, — но не могла подключить телевизор к приставке, даже если на кабеле написать «СЮДА» маркером. Я, собственно, однажды написал. Она воткнула в другой разъём — потому что, цитирую, «этот показался надёжнее на вид, а тот какой-то хлипенький».
Мой Данила, когда впервые увидел Полину, отвёл меня на кухню и сказал:
— Бать, она конечно огонь. Но ты же понимаешь, что она бытовой инвалид? Надеюсь, не собираешься на ней жениться.
— Нет, конечно, — сказал я. — А что касается её навыков - как ты правильно заметил, люблю её за другое!
— Ну-ну, — сказал Данила и посмотрел на меня с тем выражением, с каким опытный сапёр смотрит на новичка, который тянет не за тот провод.
Где-то в сентябре в Полининой школе появился новый физрук. Артём Игоревич Коблов, двадцать восемь лет, выпускник физкультурного, бывший кандидат в мастера по лёгкой атлетике, а ныне — владелец модной бородки, тесной футболки и самомнения размером с футбольное поле.
Полина начала упоминать его подозрительно часто.
— Ой, Жор, ты бы видел этого павлина! — говорила она, ковыряя вилкой салат. — Ходит по школе, грудь колесом, мышцами играет. Училки прямо слюни пускают, дуры. Завуч наша, Раиса Фёдоровна, шестьдесят два года — и та при нём очки поправляет и юбку одёргивает. Тьфу, стыдоба!
— А что это, всем нравится, а тебе, значит, он не нравится? — спросил я.
— Мне? Фи! Жор, ну ты меня за кого держишь? Он же тупой, как мяч, которым кидается! На педсовете рот откроет — и хоть стой, хоть падай. Путает Ренессанс с реновацией!
— И наверняка не отличает Мане от Моне. Я тоже не различал, пока ты не объяснила, — согласился я.
— Вот! Вот именно! А он ещё и наглый. Подошёл ко мне в учительской, навис, так это по-хозяйски — и говорит: «Полин, а чего это у тебя на столе? Краска? А ты мне можешь плакат нарисовать для спортзала?» Представляешь? Плакат! Я ему — я педагог, а не рекламное агентство! Я художник! А он лыбится и говорит: «А, художник это от слова худо, мне такое не надо». Вот ведь нахал!
Она рассказывала это с таким жаром и такой подробностью, что у меня внутри тихонько звякнул тот самый датчик, который я за пятнадцать лет настроил не хуже пожарной сигнализации. Понимаете, мужики: когда женщина говорит про мужика, что он дурак, нахал и тупой как пробка, но при этом помнит, что он ей сказал, как он при этом стоял и какая на нём была футболка — это не раздражение. Это интерес, замаскированный под раздражение. Я монтирую сигнализации двадцать лет. Я знаю, как выглядит ложная тревога. И знаю, как выглядит настоящая.
Но я ничего не сказал. Потому что — а что говорить? «Полин, ты случайно не запала на своего физрука?» А она мне: «Жора, ты с ума сошёл, ревнуешь к какому-то идиоту?!» — и скандал на ровном месте. Нет уж. Я решил подождать. Датчик звенит — значит, надо наблюдать.
На Новый год я подарил ей систему «Умный дом». Не из ревности — я тогда ещё гнал от себя сомнения. А потому что Полина жила одна в однушке на первом этаже хрущёвки, район не лучший, подъезд — проходной двор. Она сама жаловалась на постоянные ссоры алкашей в палисаднике:
— Жор, я ночью каждый шорох слышу, мне страшно! В прошлый вторник кто-то дёргал ручку двери в три часа ночи, я чуть не крякнула от ужаса! Потом оказалось — сосед пьяный этажом ошибся. Но я же не знала! Сижу в темноте, трясусь, как мыша!
Вот я и решил: поставлю ей комплект — датчики на дверь, на окна, и главное — акустический модуль. Штука простая, но полезная и настраиваемая: если после одиннадцати вечера в квартире раздаётся громкий резкий звук — удар, крик, грохот — система отправляет сигнал тревоги на приложение и автоматически включает микрофон на тридцать секунд. Трансляция идёт в реальном времени на телефон. Ну, и запись можно включить руками, если хочешь. Камер — никаких, приватность. Мне чужая личная жизнь, подглядывать — не моё. Я же не из этих, я электрик. Мне хватает того, что я слышу на объектах от чужих прорабов.
Подарил. Установил сам, конечно, — кто ж ей ещё поставит. Объяснил принцип работы. Полина слушала, кивала и смотрела на меня тем самым оленьим взглядом, который я уже выучил наизусть: глаза большие, рот приоткрыт, в зрачках — космическая пустота.
— Жорик, то есть, если ко мне залезет вор — тебе придёт сигнал, и ты приедешь меня спасать и всё будет хорошо?
— Примерно так. Но лучше бы ты и сама разобралась в приложении...
— Зачем? У меня есть ты!
— Полин, а если я на объекте? В метро? Без связи?
— Ну, тогда я позвоню в полицию.
— А если не успеешь? Для этого и нужно приложение — ты сама увидишь сигнал, сама...
— Жо-о-ора, — она обняла меня за шею, прижалась всем телом, — ну пожа-а-алуйста, давай просто на твой телефон. Я всё равно в этом ничего не понимаю. Ну, ты же знаешь, какая я тупенькая в этих ваших железках! Зато я тебе потом нарисую свой портрет — хочешь, тоже в стиле ню?
Я вздохнул. Подключил приложение к своему телефону. Настроил тревожный режим. Проверил: хлопнул в ладоши — сигнал пришёл, микрофон включился, слышно чисто. Работает. Показал ей на экране.
— Вот, видишь? Звук — сигнал. Ты после 23.00 уже спишь ведь? Ничего громкого в квартире происходить не должно. Верно?
— Верно, — сказала Полина и посмотрела на экран так, как кошка смотрит на пылесос: с глубоким непониманием и лёгким подозрением.
Через неделю она позвонила:
— Жорик, а мне тут что-то пищит в коридоре!
— Это датчик на двери. Ты его случайно задела, когда вешала куртку.
— А можно его переставить повыше? Он мне мешает.
— Полин, он на двери стоит. Он должен там стоять.
— А мне кажется, он лишний! Я и так слышу, когда дверь открывается.
Вот с таким человеком я имел дело. Иногда мне казалось, что я подарил систему безопасности не женщине, а золотой рыбке в аквариуме — та хотя бы не пытается отклеить датчик, потому что «он ей мешает».
В середине февраля я уехал на трёхдневный монтаж — торговый центр под Тулой, сроки горят, заказчик нервный. Первый день отработали до девяти вечера, я поужинал с прорабом в столовой при гостинице, поднялся в номер, лёг — и тут в полпервого ночи у меня на телефоне завизжал сигнал тревоги.
Квартира Полины. Акустический модуль сработал.
Я подскочил. Сердце колотится — первый этаж, хрущёвка, район дрянной, мало ли кто мог забраться. Руки тянутся к одежде, в голове уже маршрут — до Тулы три часа, если гнать — два с половиной, или полицию набрать, дать адрес...
И тут включился микрофон.
Сначала я услышал ритмичные глухие удары. Шлёп. Шлёп. Шлёп. И между ними — голос Полины. Но не испуганный, нет. Совсем не испуганный.
— Ещё! Сильнее, Артёмушка! Ну что ты, как первокласснцу наказываешь! Я же тебе говорю — бей со всей силы, не жалей! Сильне-е-ей! Я плохая, очень плохая!
Я замер с носком в руке.
— Вот так! Вот! Да! Ой! Ещё давай! Обожаю твою скакалку! Бей больней!
Мужской голос — молодой, самодовольный, с ленивой хрипотцой:
— Полинка, ты уверена? А то завтра сесть не сможешь, как ты детям объяснишь?
— Не твоя забота! Ты давай работай, физрук! На то тебя и держат — для физических упражнений!
Голос, значит, засмеялся. А удары продолжились. Скакалкой, мужики. Школьной скакалкой. Из спортивного зала, надо полагать притащили домой. Как говорится — используй подручный инвентарь по назначению!
Я сидел на краю гостиничной кровати в Туле, с одним носком в руке, и слушал, как учительница рисования и учитель физкультуры проводят факультативное занятие по предмету, которого в школьной программе нет. И знаете что? Первые секунд тридцать я испытывал то, что на профессиональном языке называется «шок от несанкционированного срабатывания» — когда датчик показывает одно, а реальность оказывается совершенно другим.
А потом — отпустило. Как обрезало. Потому что датчик-то сработал правильно. Он же не различает, от чего крик — от страха или от удовольствия. Он реагирует на децибелы. А Полина Дмитриевна выдавала такие децибелы, что в нормальной ситуации туда надо было высылать не наряд полиции, а бригаду МЧС.
Я аккуратно, двумя пальцами, нажал «запись». Слушал ещё минут пять их игры с тарантиновскими диалогами — пока не убедился, что материала достаточно. Потом выключил, положил телефон на тумбочку и лёг спать.
Спал, как ни странно, крепко. Знаете, бывает такое спокойствие, когда всё становится ясно. Когда провод оголён и ты видишь, куда он ведёт. Не надо гадать, не надо мучиться — вот она, схема, вот он, короткое замыкание. Осталось обесточить.
Утром я позвонил Даниле.
— Сын, у тебя есть время поговорить? Не поверишь история с Полинкой...
— Бать, у меня первая пара через двадцать минут, но для тебя — всегда. Что случилось?
Я рассказал. Коротко, без эмоций, как пишут в акте о дефектах: такого-то числа, в такое-то время, зафиксировано, прослушано, записано.
Данила помолчал. Потом сказал:
— Скакалкой, говоришь?
— Скакалкой.
— Ну, бать, по крайней мере ты теперь знаешь, зачем она ходила на занятия по рисованию с натуры. Рисовала-то она, может, и с натуры, а вот жила — с физкультуры.
Я хмыкнул. Всё-таки парень у меня с юмором.
— Слушай, сын. Ты же у нас технарь. Хакер-шмакер, как вы себя называете.
— Я не хакер, бать, сколько раз говорить. Ты еще "компьютерщик" скажи! Я специалист по информационной безопасности.
— Вот и хорошо. А скажи мне, специалист по безопасности: у школы есть внутренняя сеть? Ну, там, компьютеры учительские, объявления, трансляции?
— Бать, у любой школы сейчас есть локалка. И, как правило, защищена она примерно так же, как сарай на дачном участке — висячим замком, который открывается гвоздём. А зачем тебе?
Я объяснил зачем.
Данила замолчал надолго. Потом заговорил — медленно, подбирая слова:
— Бать. Ты понимаешь, что это... ну, это жёстко?
— Понимаю. Ну ей же нравится когда жестко?
— Ну смотри, обратной дороги не будет.
— А мне и не надо обратно, я уже с ней наигрался. Мне надо вперёд.
— Ладно, — сказал Данила. — Дай мне два дня.
Через двое суток Данила отзвонился.
— Готово. Кстати, бать, ты не представляешь, какой у них там пароль стоял. Я тебе потом скажу — ты заплачешь.
— Какой?
— admin. Маленькими буквами.
— Серьёзно?
— Бать. Это школа. Чего ты ожидал? Двухфакторной аутентификации?
Утро понедельника. Восемь пятнадцать. Утренняя линейка. Ученики стоят в актовом зале, учителя вдоль стен. Директор Нина Павловна берёт микрофон и привычным тоном начинает:
— Доброе утро, дорогие ребята и уважаемые коллеги. Сегодня у нас в расписании...
И тут из школьных динамиков раздалось.
Сначала — шлепки. Ритмичные, звонкие, как аплодисменты на школьном концерте, только не совсем. Потом — голос. Знакомый всей школе голос учительницы рисования Полины Дмитриевны Чепурной:
— Ещё! Сильнее, Артёмушка! Скакалкой, скакалкой бей!
А за ним — голос учителя физкультуры Артёма Игоревича Коблова:
— Полинка, ты уверена? Ты же завтра перед учениками присесть не сможешь!
И далее запись на минуту примерно, пока суетились и искали где выключить.
Минута, граждане, — это очень много. Это достаточно, чтобы четыреста учеников и тридцать педагогов поняли всё. Нина Павловна стояла с микрофоном в руке и лицом напоминала человека, который наступил на грабли, а грабли оказались электрическими. Кто-то из старшеклассников засмеялся. Потом — ещё кто-то. Потом — волна.
Систему вырубили. Но всем хватило!
Полина позвонила мне в тот же день. Я не взял трубку. Она позвонила ещё одиннадцать раз. Потом пошли сообщения, даже не читал их.
Заблокировал номер.
Что было дальше — мне рассказал Данила, который мониторил ситуацию по своим каналам с интересом юного натуралиста.
В школе запись стала легендой за первый же день. Разошлась по всем ТГ и пабликам. Из неё нарезали даже мелодии для телефонов и звуки входящих смс. Старшеклассники цитировали Полину Дмитриевну на переменах: «Скакалкой, скакалкой бей!» — стало местным мемом. Кто-то нарисовал на доске в кабинете рисования скакалку и подписал «учебное пособие». Кто-то из коллег на педсовете невинно предложил Полине Дмитриевне вести факультатив по вокалу — «с вашими-то голосовыми данными, Полина Дмитриевна, грех таланту пропадать!»
Коблов держался дольше — физруки вообще существа толстокожие, им что лестница, что скакалка — всё спортивный инвентарь. Но и ему стало невмоготу, когда ученики начали на его уроках скандировать в спину: «Арте-е-емушка, стегай!» — хором, с выражением.
Полина уволилась через три недели. По собственному, формально. Фактически — её вежливо попросила Нина Павловна, которая после той линейки пила корвалол стаканами и написала четыре докладных в РОНО.
Коблов продержался до конца учебного года и тоже ушёл — перевёлся куда-то в другой район. Говорят, в новой школе он ведёт себя тише.
Данила приехал ко мне в марте. Привёз пиво и пиццу. Сели на кухне.
— Бать, ты как?
— Нормально. — Я открыл банку. — Знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Я ведь ей эту систему поставил, чтобы она чувствовала себя в безопасности. А она этой системой сама себя и подорвала. Причём буквально — на собственном крике.
Данила хмыкнул.
— Это как если бы ты поставил пожарную сигнализацию, а клиент решил устроить в квартире жарку шашлыков.
— Жарку?
Мы вдвоём засмеялись. Потом Данила спросил:
— Не скучаешь по такой огненной женщине?
Я подумал. Честно подумал — секунды три.
— Нет. Знаешь, сын, такие хороши в твоём возрасте. А в моём уже что-то поспокойне надо!
Данила поднял банку.
— Ну, тогда за спокойствие.
— За спокойствие, — согласился я.
Надеюсь, у Полинки всё в порядке дальше, так-то она хороший человек. И рисовала правда талантливо. Жаль, что талант у неё был только в руках. А в голове — скакалка.