– Мам, ну еще немножко. Совсем чуть-чуть. Понимаешь, Оксане ортопед нужен, грыжа у нее, без операции ходить не сможет.
Стас сидел на краю табуретки в тесной кухне матери. В углу уныло гудел старый холодильник. На столешнице – початая буханка серого хлеба и маргарин в желтой потрескавшейся пачке.
Галина Петровна вытерла руки о фартук. Она только вернулась со смены – убирала в торговом центре. Пальцы распухли, на костяшках трещины от дешевого порошка.
– Сынок, так я ж в прошлый раз всё отдала. Всю заначку, что на похороны копила.
– Мам, ну кому твои похороны нужны? – голос Стаса стал противно-ласковым, продавленным. – Ты еще поживешь. А Оксана сейчас важнее. Если она инвалидом останется, я с ней всю жизнь маяться буду. Пойми.
Галина Петровна молча полезла в тумбочку. Из-под стопки старых «Крестьянок» достала потрепанный конверт. Пересчитала. Три тысячи восемьсот рублей. Пенсия через неделю.
– Сколько надо-то?
– Десять тысяч. Совсем немного. В долг, мам. Я отдам, честно.
Она протянула конверт. Руки дрожали. В голове уже крутилось: «Сейчас до зарплаты на одной гречке протяну. Молоко можно не брать, и так вздутие».
Стас чмокнул мать в щеку и выскочил в подъезд, даже не прикрыв за собой дверь.
Галина Петровна постояла у окна. Посмотрела, как сын садится в новую темно-синюю «Киа», которую они с Оксаной купили год назад. Оксана сидела на пассажирском, поправляла свои рыжие волосы, смотрела в телефон. Даже головы не повернула, когда Стас сел за руль.
Машина уехала.
Женщина подошла к иконе в углу, перекрестилась. И пошла доваривать гречку, которая стыла на плите.
Неделю спустя она упала.
Дело было вечером. Галина Петровна шла из магазина. Ступенька перед крыльцом обледенела – дворник опять поленился посыпать. Нога поехала. Корпус дернулся вбок. Она попыталась ухватиться за поручень, но пальцы соскользнули.
Удар пришелся на бедро.
Боль – такая, что потемнело в глазах. Она попробовала встать – не смогла. Нога ниже пояса лежала неправильно, вывернуто, будто чужая.
Прохожие подбежали через пять минут. Кто-то вызвал скорую, кто-то накрыл её своим пальто, потому что куртка Галины Петровны расстегнулась, а под ней – только старый вязаный свитер с катышками.
Скорая приехала через сорок минут. Фельдшер посветил фонариком в зрачки, пощупал пульс.
– Перелом шейки бедра. Матушка, вам в больницу. Операция нужна. Без неё не встанете.
В приемном покое травматологии было шумно и пахло хлоркой. Галину Петровну положили на жесткую каталку, вкололи обезболивающее. Она лежала и смотрела в потолок.
Соседка по палате, грузная женщина с переломом руки, спросила:
– Родных-то вызвала?
Галина Петровна достала потрепанный кнопочный телефон. Набрала сына.
– Стас... я в больнице. Ногу сломала. Операция нужна, говорят. Дорогая.
В трубке повисла тишина.
– Мам, ну сейчас неудобно. Оксана как раз к ортопеду записалась. Мы все деньги отдали за консультацию. Ты сама как-нибудь... Обратись в соцзащиту. Там льготы есть.
– Стас, я встать не могу.
– Мам, ну что ты от меня хочешь? У меня семья, у меня жена больная! Я не резиновый!
Гудки.
Галина Петровна закрыла глаза. Слезы не потекли – внутри пересохло. Она лежала и слушала, как где-то в конце коридора громко плачет другая старуха, которую тоже никто не навещает.
Через два дня в палату зашел заведующий. Хмурый, в несвежем халате.
– Галина Петровна? Операцию отменяем. Нет денег – нет операции. Будем консервативно лечить. Только шансов встать – процентов десять, да и то через полгода реабилитации.
– А если я найду деньги?
– Ищите. Сорок тысяч. Быстро. Без них – смысла нет.
Она выписала через сутки. Домой, в пустую квартиру. Соседи помогли подняться на третий этаж – несли на руках, потому что на костылях она еле передвигала здоровую ногу.
Галина Петровна сидела на продавленном диване, смотрела на икону и думала об одном: куда ей идти? У кого просить?
Сын сказал – нет денег.
Оксана никогда не подходила к телефону.
А через неделю она случайно увидела в ленте городского паблика фотографию. Оксана в новом длинном пуховике, видимо, натуральном меху, стоит на фоне елки на центральной площади. Стас рядом, улыбается во весь рот, обнимает жену за талию.
Под фото – куча лайков и восторженные комментарии от общих знакомых: «Какие красивые!», «Счастливой семьи!».
Галина Петровна увеличила картинку дрожащими пальцами.
Пальто – явно дорогое.
Телефон у неё упал на колени.
Она посмотрела на свои стоптанные тапки. На больную ногу, которая уже начала синеть от застоя крови. На пустой холодильник, где стояла только кастрюля с гречкой.
И тихо, одними губами, прошептала в пустоту:
– Какая же я дура.
***
– Ты вообще совесть имей! Мать твоя на гречке сидит, костылях еле ходит, а вы с женой по ресторанам!
Голос Ирины, сестры Стаса, гремел в трубке так, что динамик хрипел. Она звонила уже в третий раз за вечер.
Стас отмалчивался. Стоял на балконе их трешки, курил, смотрел на огни ночного города. Оксана была в душе – слышалось журчание воды и её тихое мычание под какую-то мелодию.
– Ир, ну чего ты лезешь? Это не твои проблемы.
– Не мои? А чьи? Мать лежачая! Ей операцию через неделю делать, а денег нет! Вы где взяли на шубу Оксане, а? Откуда, Стас?
– Это наши деньги. Мы копили.
– На что копили? Мать тебе последние гроши отдавала! Я видела выписки с её карты! Переводы на твоё имя! Десять тысяч, пятнадцать, двадцать! Ты когда ей отдавать собирался, а?
Стас затушил сигарету о перила. Щипнуло пальцы – не обратил внимания.
– Я отдам. Как только...
– Что как только? Оксана настоится на своих процедурах? У неё нет никакой грыжи, Стас! Я её в пятницу в торговом центре видела! Она с подружкой кофе пила, сигарету дымила и ржала над чем-то! Больная, блин! Ничего ей не больно!
– Ир, прекрати. Ты просто завидуешь.
В трубке повисла тяжелая, звонкая тишина. Потом Ирина выдохнула – так, что стало слышно, как у неё дрожат губы.
– Я больше никогда тебе не позвоню. Мать похоронишь – даже не зови.
Короткие гудки.
Стас убрал телефон в карман. Выдохнул дым в ночное небо. За стеклом балконной двери маякнул силуэт – Оксана вышла из душа, закутанная в махровый халат.
Он зашел в квартиру.
– Чего она хотела? – Оксана сидела за туалетным столиком, расчесывала рыжие волосы, разглядывала себя в зеркале.
– Да ни чего. Опять про мать.
– О, господи, – Оксана закатила глаза. – Твоя мать вечно ноет. Сломала ногу, подумаешь. Моей бабке вон в девяносто лет гипс накладывали, ничего, жива до сих пор. Просто тянуть с вас хотят, денег побольше выцыганить.
Стас молчал. Сел на край кровати, уставился в пол.
– Ты чего скис?
– Ирка сказала, что ты в торговом центре была. Кофе пила. А мне говорила, что к врачу.
Оксана резко повернулась на стуле. Лицо стало напряженным, но быстро расслабилось – она улыбнулась своей коронной улыбкой, чуть прикрыв глаза.
– Любимый, ну я же к врачу заезжала. А потом кофе выпила с подругой, потому что нервы успокоить. Ты же знаешь, как я переживаю из-за этой грыжи. Спать не могу по ночам.
– Врач что сказал?
– Сказал, операция нужна. Дорогая. Сорок тысяч. – она подошла к нему, обняла за плечи, прижалась грудью к спине. – Стасик, ну ты же не бросишь меня? Ты же добудешь деньги? А твоя мать – она старая, ей уже не помочь. Это грубо, но это правда. Мы моложе, у нас вся жизнь впереди.
Он молча кивнул.
На следующее утро Стас поехал к матери.
Галина Петровна лежала на диване в зале. Телевизор работал на каком-то старом канале, показывали ток-шоу, громко и бестолково. Рядом на табуретке стояла тарелка с гречкой и стакан кефира.
– Мам.
Она повернула голову. Глаза запали, на щеках нездоровый красный румянец – температура поднялась.
– Сынок... приехал.
– Я насчет операции, мам. У нас денег нет. Оксане тоже операция нужна. Прям срочно. Ты уж сама как-нибудь. Обратись в собес. Или к соседям.
Галина Петровна долго молчала. Потом медленно, с трудом приподнялась на локтях.
– Стас, так я ж тебе все отдала. Все, до копейки. Ты клялся, что вернешь.
– Верну. Потом. Когда на ноги встану.
– Сынок... – голос её дрогнул. – Я встать не могу. Они сказали, если не сделают операцию, я так и останусь лежать. До смерти.
– Мам, ну не драматизируй. Вон, баба Зина со второго этажа тоже ногу ломала, сейчас ходит.
– Баба Зина в платной клинике оперировалась. Ей дети из Германии деньги перевели.
Стас отвел взгляд.
– Мам, мне пора. Оксана ждёт.
Он встал, поцеловал мать в сухую, горячую щеку. И вышел, так и не оглянувшись.
Галина Петровна снова опустилась на подушку. Посмотрела в потолок.
Телефон затренькал – пришло сообщение от соседки, Нины Степановны: «Галь, ты как? Может, супчика принести?»
Она не ответила.
Просто лежала и слушала, как на кухне что-то упало – кошка скинула с холодильника пустую коробку из-под гречки.
Через три дня у Галины Петровны поднялся жар до сорока.
Скорая приехала быстро. Фельдшер покачал головой, глядя на посиневшую ногу.
– Тромбоз начинается. В больницу срочно. И операцию делать надо, пока не поздно.
– У меня денег нет, – прошептала она.
– Лечить бесплатно будем, по полису. Но шансов – ноль. Вы уж простите.
В палате интенсивной терапии было холодно. Капала капельница. Галина Петровна лежала с закрытыми глазами и молилась.
Она молилась не о здоровье.
Она молилась о том, чтобы сын никогда не узнал, как ей сейчас больно.
Потому что знала – он придет, будет врать, просить. И она опять даст.
Привычка.
Глупая, материнская привычка верить. Продолжение>>
