В предыдущей главе я рассказал, как мы учились в батальоне связи в Екатеринбурге. Как осваивали телеграфные аппараты, как набивали первые телеграммы, как привыкали к мысли, что скоро поедем на войну.
Но была ещё одна важная часть подготовки, о которой я упомянул мельком. Та, без которой нас бы просто не допустили к работе. Та, которая вызывала у всех тревогу и напряжение.
Оформление допуска.
В спецсвязи без допуска — никто. Даже если ты гений телеграфии, даже если печатаешь быстрее всех. Нет допуска — нет работы. Всё просто.
А получить его было непросто. Особенно для нас, срочников. Особенно для тех, у кого за плечами уже был год службы с её «приключениями».
В этой главе я расскажу, как оформляли допуск мне. И об одном эпизоде, который до сих пор вызывает у меня вопросы.
Зачем нужен допуск
Допуск — это официальное разрешение работать со сведениями, составляющими государственную тайну.
Сведения эти бывают разной степени секретности. Три уровня: «секретно», «совершенно секретно», «особой важности». Им соответствуют три группы допуска: третья, вторая, первая.
Мне, как рядовому телеграфисту, нужна была третья группа. Достаточно, чтобы видеть телеграммы с грифом «секретно», работать с шифровальной аппаратурой, знать пароли и ключи.
Без третьей группы я бы не мог даже зайти в узел связи «Пеленг». Меня бы не подпустили к АРМу на пушечный выстрел. Я бы таскал щебёнку до самого дембеля.
Поэтому мы все очень хотели получить допуск. И очень боялись, что не дадут.
Процедура: как это было
Оформление допуска началось ещё в Екатеринбурге, в батальоне связи.
Нас вызывали по одному. Беседовал офицер — из ФСБ или из особого отдела части, точно не скажу. Но явно не из наших, не из связистов.
Кабинет маленький. Стол, два стула, на столе — папка с бумагами. Офицер — майор, лет сорока, лицо усталое, взгляд цепкий. В форме, но без знаков различия — только погоны с просветами.
— Садись.
Я сел.
— Фамилия, имя, отчество.
— Сажин Андрей Геннадьевич.
— Год рождения.
— 1980-й.
— Место рождения.
— Асбест, Тюменская область.
— Проживал там же?
— Нет. Родители на север увезли в 7 лет.
— Где учился?
— Школа, Нефтегаз в Тюмени, ушёл с первого курса... в армию захотел.
— Работал где-нибудь?
— Нет.
Вопросы сыпались один за другим. Про родителей, про их работу, про братьев и сестёр. Про судимости — мои и родственников. Про образование, про здоровье. Про заграничные поездки. Про знакомых за рубежом.
Я отвечал честно. Что было — то было.
— Службу где проходил?
— В эскадрилье. Екатеринбург.
— Взыскания были?
— Были. Самоволки. Взыскания сняты, товарищ майор.
Он посмотрел на меня внимательно. Потом что-то записал в папку.
— Родственники за границей есть?
— Нет.
— Наркотики употребляешь?
— Нет.
— Алкоголь?
— По праздникам.
— Понятно.
Он задал ещё несколько вопросов, потом сказал:
— Всё. Иди. Жди.
Я вышел. Коленки дрожали. Не знаю почему — ведь я ничего плохого не сделал. Но сам факт этого разговора, этот цепкий взгляд, эта папка с бумагами — всё давило.
Ожидание: тревожные дни
После беседы наступило затишье. Дня три-четыре ничего не происходило. Мы учились, тренировались, ели котлеты в столовой. Но внутри — тревога.
А вдруг не дадут? А вдруг из-за моих самоволок откажут? А вдруг накосячил где-то, а я не знаю?
Я переживал. Дэн переживал. Петля — тоже.
Мы обсуждали это на курилке, в свободные минуты. Дэн говорил: «Всё будет нормально. Не переживай». Петля молчал, курил, смотрел в одну точку.
Потом нас собрали. Построили. Пришёл тот же офицер — или другой, не помню.
— Вольно. Слушайте приказ.
Он зачитал список фамилий. Моя фамилия была в нём. Дэна — тоже. Петли — тоже.
— Вышеозначенным военнослужащим присвоена третья группа допуска к сведениям, составляющим государственную тайну. Это всё. Разойтись.
Я выдохнул. Дэн хлопнул меня по плечу. Петля улыбнулся.
Всё. Допуск есть. Можно работать.
Подписка о неразглашении и ограничения
Сразу после объявления приказа нам дали подписать бумаги.
Первая — подписка о неразглашении.
Я обязуюсь не разглашать сведения, составляющие государственную тайну, которые станут мне известны по службе. В течение срока службы и после её окончания. Предупреждён об уголовной ответственности по статье... (какой — уже не помню, но звучало страшно).
Я подписал, не глядя. Всё равно бы подписал.
Вторая — обязательство о невыезде за границу.
Я обязуюсь в течение пяти лет после окончания службы не выезжать за пределы Российской Федерации без специального разрешения.
Тоже подписал. Не расстроился. В 2000 году я не планировал ехать за границу. У меня ни денег, ни желания не было.
Но сейчас, через двадцать пять лет, я понимаю: это ограничение действовало. Я действительно не мог выехать за границу до 2006 года. А когда мог — уже не хотелось.
Проверка на «вшивость»: эпизод с кошельком
Я уже рассказывал об этом эпизоде в первой части книги, но здесь он будет уместен снова. Потому что это была не просто кража кошелька. Это была проверка.
Нас водили в штаб округа — показывать, как работают настоящие телеграфистки. Мы сидели в учебном классе, смотрели, задавали вопросы. Всё чинно, благородно.
А потом — скандал.
Одна из девушек-телеграфисток заявила, что у неё пропал кошелёк. И что, кроме нас, в помещении никого не было.
Нас задержали. Допрашивали по отдельности.
— Где кошелёк? — спросил офицер (другой, не тот, что беседовал о допуске).
— Не знаю, — ответил я. — Я его не брал.
— Кто взял? Твои друзья?
— Не знаю. Но они тоже не брали.
Офицер давил. Говорил, что если сознаюсь сейчас — будет легче. Что дело передадут в военную прокуратуру. Что мне грозит гауптвахта.
Я стоял на своём. Я действительно не брал. И знал, что Дэн с Петлёй — тоже.
На следующий день — новая встреча.
— Кошелёк нашёлся, — сказал офицер. — Его подбросили в форточку дома, где живёт девушка.
— Ну, вы же понимаете, что такого не может быть, — ответил я.
— Я всё понимаю, — сказал офицер. — Поэтому дело закрыто. Можете идти.
Мы ушли. Обсуждали этот эпизод потом на курилке.
— Это была проверка, — сказал Дэн. — Нас проверяли. На вшивость.
— Думаешь? — спросил я.
— Уверен. Спецсвязь, допуск, секретность. Они должны знать, что мы не украдём, не продадим, не сдадим.
Я тогда не был до конца уверен. Но сейчас, через много лет, думаю — Дэн был прав.
Что я понял о допуске
Допуск — это не просто бумажка. Это проверка. Твоей биографии, твоей семьи, твоих друзей, твоей психики. Твоей способности держать язык за зубами.
Он даёт тебе право знать секреты. Но он же и накладывает на тебя ответственность. За эти секреты. За их сохранность. За последствия разглашения.
Я получил третью группу. Не самую высокую, но достаточную для моей работы. И я гордился этим. И боялся это потерять.
Потом, когда меня уволили с узла связи из-за истории с телеграммой, я не потерял допуск. Его не отзывали. Просто меня отстранили от работы с секретными документами. А формально — третья группа осталась.
Но это уже другая история.
Понравилось? Полная версия моих воспоминаний о дедовщине, госпитале и Чечне — в книге “Мирный воин” на ЛитРес. https://www.litres.ru/71526550/
Ещё одна моя книга " Анатомия Первой Чеченской войны: 1994-1996." История конфлиткта. Публицистика. https://www.litres.ru/73850038/