Кабинет пах нагаром и сгоревшим керосином. Примус лежал на газете, разобранный до последнего винтика, и я крутила в пальцах жиклёр, стараясь прочистить его от засорившейся сажи. За окном моросил тот самый ноябрьский дождь, который не мочит, а именно моросит — противный, мелкий, липкий, забирающийся под воротник куртки, если вдруг придётся выйти на лестничную клетку. Серый свет сочился сквозь стекло, ложился тусклыми полосами на линолеум, на стопку историй болезни на краю стола, на мой халат — белый, но уже с желтоватым оттенком от частых стирок в больничном прачечном автомате. Я любила эти полчаса между пациентами. Полчаса, когда никто не стучит, не жалуется, не кашляет в лицо, не рассказывает про своих котов и давление. Только я, примус и запах металла.
Примус был старый, ещё советский, тяжёлый, с медными трубками и чугунной горелкой. Я подобрала его в одном из отделений, когда там делали ремонт и выбрасывали «хлам». Хлам — говорите? Это теперь примус хлам, а раньше на нём чай кипятили в полевых условиях, на нём жизнь варили. Я тянулась к тряпочке, смоченной в растворителе, как вдруг за дверью раздался шум. Не стук в дверь — нет, именно шум. Шарканье ног, какое-то невнятное бормотание, шорох портфелей, будто кто-то переступал с ноги на ногу, набираясь смелости.
— Войдите! — крикнула я, не поднимая головы от жиклёра.
Дверь скрипнула. В кабинет вошли двое. Мальчики — иначе не скажешь, лет по двадцать два, двадцать три, не больше. Оба в одинаковых голубых рубашках, идеально выглаженных, с воротничками, которые белели так, будто их только что сняли с упаковки. Желтые галстуки с каким-то логотипом завязаны по всем правилам — узел четвертьвиндор, наверное, или как его там. Я в этом не разбираюсь, но выглядели они как ученики элитной школы перед утренником. В руках у каждого — красивая подарочная коробочка с бантиком из атласной ленты. И портфели. Кожаные, , с тиснением. На тиснении я различила название известной фармацевтической фирмы — той самой, что производит препараты с ценами, от которых у пенсионеров начинаются проблемы не с сердцем, а с психикой.
«Ну, всё ясно», — подумала я с внутренней усталостью опытного врача, который видит фармацевтических представителей чаще, чем собственных родственников. Сейчас они выложат на стол свои красивые коробочки, разложат рекламные листовки на глянцевой бумаге, перескажут мне аннотацию препарата, про который я знаю раз в десять больше, чем они, потому что я читала оригинальные статьи, а не адаптированные для продажник брошюрки. Назовут цену. Вместе посмеёмся — ну, то есть они улыбнутся профессионально, а я криво ухмыльнусь. Я объясню, почему мы не купим — бюджет, формуляр, альтернативы, и вообще мы государственное учреждение, а не аптека. Адье. До свидания. До новых встреч на лестнице.
Но мальчики не двинулись к столу. Они стояли посреди кабинета, переминаясь, и я заметила, что голубые рубашки чуть вздрагивают на их грудях от учащённого дыхания. Оба почему-то смотрели мне в макушку, а не в глаза. Странно.
— Будьте добры, — начал один из них, тот, что повыше, с русыми волосами и веснушками, — мы бы хотели побеседовать с глубокоуважаемой и божественной Афродитой Аполлоновной. Не подскажете, где её можно найти?
Я замерла с жиклёром в руке. Потом медленно перевела взгляд на дверь. На двери висела табличка. Белый пластик, чёрные буквы, прилепленная на двухсторонний скотч ещё три года назад, когда я переехала в этот кабинет. На табличке было чётко написано: «Врач-терапевт Афродита Аполлоновна --». Буквы были набраны стандартным шрифтом, без украшательств. Прочитать их мог любой человек, умеющий читать по-русски. Я посмотрела на мальчиков. Мальчики посмотрели на меня. Я посмотрела на табличку. Мальчики продолжали смотреть на меня.
— Аз есмь, — сказала я, потому что проще было ответить коротко, чем формулировать вопрос, который всё равно ни к чему бы не привёл. — В чём дело?
Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: что-то здесь не так. Мальчики покраснели. Причем покраснели одновременно, как по команде, — у веснушчатого от ушей до самого воротника, у второго, низкого и тёмноволосого, просто пятнами по скулам. И тут я увидела то, что не заметила в первый момент. Подарочная коробочка. Та самая, красивая, с атласным бантиком. На боку коробочки крупным шрифтом было напечатано название витаминного комплекса. Я знала этот препарат. Это был витамин для пожилых людей. Для сильно пожилых людей. С кальцием, с хондропротекторами, с целым букетом компонентов, которые назначают тем, кому за семьдесят. Мне до семидесяти — при всём желании и самом мрачном сценарии — ещё сорок лет. Даже с похмелья. Даже если не спать трое суток. Даже при свете люминесцентной лампы, которая любого старит на десять лет.
我开始 хихикать. Тихо сначала, потом громче. Жиклёр в руке задрожал, и я положила его на газету, потому что боялась уронить. Мальчики стояли красные, растерянные, и в их глазах читалось неподдельное замешательство. Все эти продажные навыки, которые им вбивали на тренингах — уверенный зрительный контакт, открытие контакта, выявление потребности, презентация продукта, отработка возражений, — всё это испарилось в одну секунду. Передо мной стояли не фармацевтические представители, а просто два смущённых мальчика, которые понимали, что наделали что-то неладное, но не совсем осознавали, что именно.
— Видите ли, — начал веснушчатый, и его голос стал совсем другим, без профессиональных интонаций, обычный, мальчишеский, с лёгкой хрипотцой, — мы сначала были у хирургов. На третьем этаже. И они нам... ну, они любезно подсказали, как и где вас найти. А заодно описали.
— Описали? — переспросила я, вытирая выступившие от смеха слёзы тыльной стороной ладони.
— Ну да. Они сказали, что Афродита Аполлоновна — женщина почтенного возраста. Годы... э-э-э... очень почтенного. Мы поняли, что речь идёт о бабушке лет девяносто. Может, даже старше.
Я перестала смеяться. Не потому что стало обидно — обидно не было, было любопытно. Сильное, острое, конкретное любопытство, которое ощущается физически, где-то в районе солнечного сплетения.
— А кто конкретно описал? — спросила я, и голос мой стал ровным, спокойным, таким, каким я говорю пациентам, когда нужно сообщить неприятный диагноз.
Мальчики переглянулись.
— Ну... такой доктор. Юркий. С носом. В халате... жёлтом, кажется, с чем-то. Фурацилином, что ли. Пятна такие.
Я кивнула. Я знала, кто это. Знала прекрасно. Это был Юрий Петрович Лагодин — хирург, коллега, сосед по лестничной клетке в здании поликлиники, перпетуум кобеле местного разлива, существо, не пропускающее ни одной юбки в радиусе пяти километров. Халат у него действительно был в фурацилине — он пользовался им вместо антисептика для рук, потому что считал, что спирт сушит кожу. Нос — огромный, горбатый, с горбинкой, которая при определённом освещении давала ему сходство с хищной птицей. Юркий — это точно сказано. Он двигался по коридорам поликлиники, как мышь по плинтусу — быстро, бесшумно, появлялся неожиданно и исчезал так же неожиданно, оставляя после себя шлейф дешевых духов и невыполненных обещаний.
«Ах ты ж... щучий выползок», — подумала я с чувством, которое было чем-то средним между раздражением и восхищением. Далеко не каждый способен с таким изяществом и тактом врать в глаза незнакомым людям. Надо же — бабушка девяносто лет. Он это сделал специально, без сомнения. Просто потому что мог. Просто потому что ему показалось забавным отправить двух молодых людей к женщине, которую он описал как развалину, зная, что она этой развалиной не является. Юмор у него был специфический — из тех, что вызывает смех у самого рассказчика и желание ударить стулом у всех остальных.
— Как же, — протянула я, медленно качая головой. — Как же. Ну что делать, молодые люди. Наш уважаемый коллега женщинами вообще не интересуется. Ну, вы понимаете.
Я сделала паузу и посмотрела на них внимательно. Оба кивнули — не потому, что поняли, а потому, что в ситуации, когда взрослый человек говорит «ну, вы понимаете», обычно кивают. Это рефлекс.
— Ему что бабушка, что девушка, — закончила я с лёгкой улыбкой, которая, как я надеялась, выглядела мудрой и многозначительной.
Мальчики озадаченно переглянулись. Я видела, как в их головах шестерёнки вращаются, пытаясь сопоставить информацию. Женщина перед ними — молодая. Коллега их описал как старушку. Коллега, как теперь выяснилось, женщинами не интересуется. Шестерёнки щёлкнули. Что-то сложилось. Может быть, не совсем точно, может быть, с искажениями, но общая картина начала вырисовываться.
— Ну ладно, — сказала я, вставая и стряхивая керосиновую сажу с пальцев. — Давайте вашу коробочку. Витамины эти я маме передам, ей как раз пригодятся. А насчёт препарата — приходите на следующей неделе с ценовым предложением, посмотрим по формуляру.
Мальчики с облегчением протянули мне коробочку. Мы провели стандартную процедуру — листовки, аннотация, цена, смех, объяснение, адье. Они ушли, и я осталась одна с примусом, витаминами для глубоких стариков и мыслями о Юрии Петровиче.
Но история на этом не закончилась. Потому что, как говорили иезуиты — а они в таких делах разбирались — клевещи, что-нибудь да останется. Я не собиралась мстить. Вообще не собиралась. Месть — это эмоция, а я человек рациональный. Просто иногда обстоятельства складываются определённым образом, и рука человека, который ничего не замышлял, просто... совершает некоторые действия.
Через неделю мальчики снова пришли в поликлинику. Обычный рейд фармацевтической молодежи — ручки, блокноты, подстаканники, календари, всё как положено. Они ходили по кабинетам с портфелями и улыбками, и никто не придавал этому значения, потому что так было всегда. Но на третьем этаже, в хирургическом отделении, произошло нечто.
Они раздали стандартные наборы — ручки, блокноты, подстаканники, календарные карточки. Обычный мусор, который заканчивает свою жизнь в ящике стола или на дне сумки. А потом, при всех — при всех хирургах, медсёстрах, и даже при двух пациентах в очереди — они достали из портфеля нечто особенное. Персональный подарок для Юрия Петровича Лагодина. Роскошный многостраничный календарь. Глянцевый. Тяжёлый. С томными и нежными полуголыми красавцами на каждом развороте. Мужчинами, если быть точной. Полуголыми мужчинами с идеальными прессами, загорелой кожей и взглядами, полными обещаний.
Юрий Петрович взял календарь. Полистал. Ещё раз полистал. Его лицо — обычно подвижное, как маска комедианта — застыло в выражении, которое я бы описала как «человек, который внезапно обнаружил, что стоит не на полу, а на потолке». Коллеги начали хохотать. Сдавленно, потому что в коридоре были пациенты, но громко. Один хирург привалился к стене и закашлялся — то ли от смеха, то ли от астмы, то ли от того и другого одновременно. Медсестра Зинаида Павловна, которой было шестьдесят три года и которая видела на своём веку всё, прикрыла рот рукой и издала звук, похожий на чайник, у которого закипела вода.
Юрий Петрович полистал развратный глянец ещё раз. Медленно. Внимательно. На каждом развороте красавцы смотрели на него с нежностью и прозрачным предложением. Он закрыл календарь. Открыл снова. Закрыл.
— Спасибо, — выдавил он сквозь слёзы и краску бешенства, и голос его был похож на звук, который издаёт консервная банка, когда её медленно сминают. — Спасибо, что не с бабами.
И тут наступил момент, который я потом вспоминала долго и с удовольствием, хотя присутствовала при нём лишь косвенно — через пересказы очевидцев, которых было множество.
— Ой, что вы! — хором, одновременно, в один голос, как хор ангелов, откликнулась фармацевтическая молодежь. Лица их сияли чистой, бескорыстной радостью. — Ни в коем случае! Нас предупредили!
Нас предупредили. Эта короткая фраза, брошенная двумя мальчиками в голубых рубашках, стала самым красивым звуком в моей медицинской практике за последние годы. Кто предупредил — они не сказали. Зачем предупредили — тоже. Но предупреждены были, и предупреждение было выполнено с точностью швейцарских часов.
Юрий Петрович стоял с календарем в руках, и я могу представить — потому что знаю его хорошо — как бешено колотилось сердце под фурацилиновым халатом, как горели уши, как он думал в этот момент о том, что если бы у него была машина времени, он бы вернулся на неделю назад и описал меня как самую молодую и прекрасную женщину во всей поликлинике. Но машины времени не существует. А календарь с полуголыми красавцами существует. И он теперь стоял на его столе, и каждый раз, когда Юрий Петрович открывал его, чтобы посмотреть, какое сегодня число, томный красавец с третьего разворота смотрел на него с немым укором и нежностью.
Я сидела в своём кабинете, допивала чай из примуса — примус починился, чай получился с лёгкой керосиновой ноткой, но я привыкла — и думала о том, что мир устроен справедливо. Не всегда, не для всех, не во всём, но иногда — справедливо. И что иезуиты были правы. Клевещи — что-нибудь да останется. Останется в головах двух молодых людей, которые поверили слову взрослого человека. Останется в виде календаря на столе. Останется в виде хохота коллег, который Юрий Петрович будет слышать ещё долго.
А не чипайте женщину. Не чипайте.
