Нотариус попросила расписаться в трёх местах.
Галина Сергеевна поставила подпись — аккуратную, привычную, ту же, что и сорок лет назад в паспортном столе, когда брала фамилию Кузнецова. Рука не дрогнула. За окном нотариальной конторы шёл мелкий апрельский дождь, по стеклу ползли косые полосы, и на подоконнике стояло три горшка с геранью — розовой, белой и ярко-красной.
— Всё, — сказала нотариус и вложила бумаги в папку. — Договор дарения зарегистрируем в течение семи рабочих дней. Вы получите уведомление.
Маша сидела рядом и смотрела на мать. Не на документы — на мать. В тридцать два года она умела смотреть именно так: чуть наклонив голову, с той внимательностью, которая бывает только у людей, привыкших ждать подвоха там, где его нет.
— Мам, ты уверена?
— Я уже расписалась, — ответила Галина Сергеевна.
Это был не ответ на вопрос. Это было закрытие темы.
Они вышли на улицу. Маша раскрыла зонт — большой, мужской, с деревянной ручкой, который она всегда таскала в сумке с октября по май. Галина Сергеевна зонтов не признавала. Накинула капюшон куртки и пошла рядом с дочерью, под одним зонтом, чуть касаясь её локтя.
— Поедем куда-нибудь? — спросила Маша.
— Домой поеду. Ноги промочила.
— Мам.
— Что — мам? Иди, у тебя работа.
Маша проводила её до метро. На прощание обняла — крепко, на секунду дольше обычного. Галина Сергеевна похлопала её по спине, как хлопают детей: всё хорошо, иди.
В вагоне она стояла у дверей и смотрела в чёрное стекло на своё отражение. Шестьдесят один год, короткая стрижка, серые виски, которые она давно не красила. Куртка с капюшоном, мокрая по плечам. Обычная женщина в пятничном вагоне.
Квартира теперь Машина.
Она думала об этом ровно, без подъёма и без тревоги, как думают о сделанном деле.
Они купили её в девяносто восьмом, сразу после дефолта, когда все продавали и никто не покупал. Александр тогда занял у брата, она — у матери, и ещё полгода отдавали долг из зарплаты, считая каждую тысячу. Трёшка на пятом этаже, вид на торец соседнего дома, лифт с вечно сломанной кнопкой третьего. Они сделали в ней ремонт своими руками — Александр клеил обои, она красила плинтусы, Маша, шестилетняя, носила кисточки и путалась под ногами.
Двадцать шесть лет.
Теперь она дочери.
Галина Сергеевна не думала о том, что будет, если Александр обидится. Она думала об этом две недели — со спокойной, методичной тщательностью, как думают о задаче, у которой есть условие и есть решение. Потом перестала думать и записалась к нотариусу.
Вечером Александр пришёл в половине восьмого. Поставил в прихожей портфель, разулся, прошёл на кухню. Она уже ставила чайник.
— Пятница, — сказал он, садясь. — Устал.
— Угу.
— Что на ужин?
— Суп есть. Котлеты.
Он поел. Она сидела напротив с чашкой чая и смотрела в окно. Разговаривали — как всегда в последние годы: коротко, по делу, без пауз, которые нужно заполнять. Он сказал, что у Петьки — это его коллега — опять неприятности с женой. Она сказала, что Маша звонила. Он спросил, как Маша. Она ответила: нормально.
О нотариусе она не сказала ничего.
Не потому что боялась. Просто — незачем было.
Они легли спать в одиннадцать. Он читал с телефона, она лежала с закрытыми глазами и слушала, как за окном шумит дождь — уже не апрельский, а настоящий, тяжёлый, с ветром. В какой-то момент он положил телефон и повернулся на другой бок. Через несколько минут дышал ровно.
Галина Сергеевна лежала в темноте.
Думала о герани на подоконнике у нотариуса. Три горшка — розовый, белый, красный. Она в детстве не любила герань: запах казался слишком резким, слишком старушечьим. Потом привыкла. Теперь почти нравится.
Суббота прошла тихо. Он уехал к брату — они иногда виделись по выходным, играли в шахматы, Галина Сергеевна давно перестала ездить с ним. Она убралась в квартире, постирала, позвонила подруге Зинаиде, поговорила час. Зинаида рассказывала про внука — тот пошёл в первый класс и уже не хотел идти обратно. Галина Сергеевна слушала и смеялась в нужных местах.
Вечером они поужинали вместе. Он смотрел футбол, она вязала в кресле — шарф для Маши, синий, с простым узором. Ничего не происходило.
Воскресенье тоже прошло спокойно.
Она думала: может, зря она так всё просчитывала. Может, ничего бы и не было.
Но она понимала, что это неправда. Она знала, что делала.
В понедельник с утра он ушёл на работу, как всегда — в восемь пятнадцать, с портфелем, в сером пальто. Она выпила кофе, разобрала посудомойку, прочитала новости. В половине одиннадцатого позвонил её телефон.
Незнакомый номер.
— Галина Сергеевна Кузнецова?
— Да.
— Вам звонят из суда Советского района. С вами свяжется адвокат по вопросу бракоразводного процесса. Ваш супруг, Кузнецов Александр Михайлович, в сегодня подал исковое заявление о расторжении брака и разделе имущества.
Она сидела на кухне, держала телефон двумя руками.
— Поняла, — сказала она. — Спасибо.
Нажала отбой.
Поставила телефон на стол.
За окном было серое апрельское утро. На соседней крыше сидела ворона и смотрела в сторону. Где-то внизу проехала машина, прошумела шинами по мокрому асфальту.
Галина Сергеевна встала, налила себе ещё кофе и пошла с чашкой в комнату. Открыла ноутбук. Нашла в браузере вкладку, которую открыла две недели назад и так и не закрыла, — статья о разделе совместно нажитого имущества при разводе. Статья 34 Семейного кодекса. Статья 36. Имущество, полученное одним из супругов в дар, не является совместно нажитым.
Она перечитала это спокойно, хотя знала наизусть.
Потом закрыла ноутбук и допила кофе.
Маша позвонила в час дня. Голос у неё был напряжённый, чуть выше обычного.
— Мам, папа мне написал.
— Что написал?
— Что вы разводитесь. Что он подал заявление. — Пауза. — Мам, ты знала?
— Узнала сегодня утром.
— Ты... ты нормально?
— Нормально, Маш.
— Мам, он написал про квартиру. Что будет требовать раздела. — Голос всё-таки сорвался, чуть-чуть, на последнем слове. — Мам, я не понимаю...
— Квартира твоя, — перебила Галина Сергеевна ровно. — Договор дарения зарегистрирован в пятницу. К разделу она не относится. Это уже не совместное имущество, это твоё.
Долгая пауза.
— Мам, — сказала Маша наконец, совсем тихо. — Ты знала? Заранее?
Галина Сергеевна подошла к окну. Ворона с крыши уже улетела. Дождя не было — небо просто висело низко, серое и ровное, без просветов.
— Я предполагала, — сказала она.
— Когда?
— Давно.
— Давно — это сколько?
— Маш.
— Мам, скажи мне.
Галина Сергеевна помолчала. Это была не та пауза, когда нечего сказать, — она хорошо знала такие паузы. Это была пауза, когда надо выбрать — какую часть правды.
— Ноябрь, — сказала она. — Я нашла кое-что в ноябре. И начала думать.
— Что нашла?
— Переписку.
Маша молчала секунд десять.
— Долго, — сказала она наконец.
— Да.
— Ты молчала пять месяцев.
— Думала.
— О чём думала, мам? О квартире?
— В том числе.
— И что ещё.
Галина Сергеевна смотрела на соседнюю крышу, на серые плиты, на пустую жестяную трубу.
— О том, что мне шестьдесят один год, — сказала она. — Что пенсия у меня восемнадцать тысяч. Что если в суде начнут делить квартиру — я потеряю время, нервы и, возможно, часть денег адвокату. — Она помолчала. — Я не хотела этого.
— Мам...
— Я решила сделать иначе. Просто.
Маша опять замолчала. Потом — неожиданно — засмеялась. Коротко, почти беззвучно, и сразу оборвала.
— Ты чудовище, — сказала она без всякой злости.
— Возможно.
— Мам, ты понимаешь, что я не заберу у тебя квартиру? Она твоя. Живи там сколько хочешь.
— Знаю.
— Ты это заранее знала?
— Знала.
— Поэтому и переписала?
— Отчасти.
Маша снова помолчала. Потом сказала:
— Приеду сегодня вечером.
— Не надо, Маш, у тебя работа завтра.
— Приеду. Купить чего-нибудь?
— Купи торт. Тот, с черникой, который ты любишь.
— Хорошо.
Они помолчали ещё немного.
— Мам, — сказала Маша. — Тебе сейчас как?
— Нормально, — ответила Галина Сергеевна. — Честно нормально. Странно, но нормально.
— Странно — это хорошо или плохо?
— Просто странно. Как будто ждала чего-то долго, а оно наконец пришло.
— И теперь?
— И теперь можно думать о чём-то другом.
Маша помолчала.
— Я в шесть, — сказала она. — Не уходи никуда.
— Куда я уйду.
Александр позвонил в три.
Галина Сергеевна смотрела на экран, как звонит его имя — «Саша», — как оно появилось там двадцать лет назад и так и осталось. Потом нажала на ответ.
— Слушаю.
— Галь. — Голос у него был странный. Не злой, не виноватый — какой-то плоский, как будто он репетировал. — Ты уже знаешь?
— Знаю.
— Звонили из суда?
— Да.
Пауза.
— Понятно. — Он откашлялся. — Ну. Я хотел сам сказать, но... в общем.
— В общем, — согласилась она.
— Ты... как ты?
— Нормально.
Он помолчал. Она ждала.
— Галь, я понимаю, что это... неожиданно. Но так лучше. Честно. Я думал об этом долго.
— Я тоже думала долго.
— Да?
— Да.
Ещё пауза. Она почувствовала, что он не знает, куда девать эту паузу, — что он ждал другого: слёз, или крика, или тишины, в которую надо что-то говорить. А она просто стояла у окна с телефоном и смотрела на улицу.
— Квартира, — сказал он наконец. — Я хотел бы обсудить...
— Квартира переоформлена на Машу.
Молчание.
— Что?
— В пятницу. Договор дарения. Она уже зарегистрирована.
Молчание было долгим. Она слышала его дыхание — ровное, но чуть участившееся.
— Когда ты это сделала?
— В пятницу, — повторила она. — Я же сказала.
— Ты... ты понимала, что я подам?
Она не ответила.
— Галь. Ты знала?
— Саша, — сказала она спокойно, — мне шестьдесят один год. Я не так глупа.
Опять молчание.
— Это нечестно, — сказал он наконец.
Она подумала об этом. Слово было правильным по форме и странным по содержанию. Нечестно.
— Наверное, — согласилась она.
— Ты специально.
— Да, специально.
— Понятно. — Голос стал тише, как будто он отошёл от телефона. — Понятно.
Она ждала.
— Ну ладно, — сказал он. — Значит, так.
— Значит, так.
Он отключился первым.
Галина Сергеевна убрала телефон в карман. Прошла на кухню, поставила чайник. Пока он закипал, стояла у плиты и смотрела на синее пламя — ровное, спокойное, маленькое.
Двадцать шесть лет.
Нечестно, сказал он.
Она не думала о том, честно или нет. Честность — это когда две стороны играют по одним правилам. Правила у них давно стали разными, просто она поняла это в ноябре, а он — сейчас.
Чайник закипел.
Она заварила чай и пошла вязать.
Маша приехала в начало седьмого. Позвонила снизу, Галина Сергеевна нажала домофон. Через три минуты дочь появилась в дверях — с рюкзаком, с пакетом из кондитерской, с мокрыми волосами: дождь всё-таки вернулся.
— Торт с черникой, — сказала она, протягивая коробку. — И ещё эклеры взяла, ты же любишь.
— Люблю.
Они прошли на кухню. Маша поставила чайник — уже второй раз за вечер, чайник был ещё тёплый. Выложила торт на стол. Начала открывать коробку.
— Папа тебе звонил?
— Звонил.
— И?
— И ничего. Поговорили.
Маша посмотрела на неё поверх крышки коробки.
— Мам, ты реально в порядке?
— Реально.
— Не притворяешься?
— Маш. Принеси тарелки.
Маша принесла тарелки. Они разрезали торт — плотный, с кремом, с черникой по краям, которая осыпалась на стол мелкими шариками. Маша собирала их пальцем и ела так. Галина Сергеевна резала аккуратно, ровными кусками.
— Расскажи мне про ноябрь, — сказала Маша.
— Что рассказывать.
— Что нашла. Как было.
Галина Сергеевна подумала.
— Он оставил телефон на зарядке, — сказала она. — Пошёл в душ. Пришло сообщение. Я не читала — просто увидела. Имя женское. И по тексту первой строчки всё было понятно.
— Долго она?
— Судя по всему, больше года.
Маша молчала.
— Ты плакала?
— Нет. — Она подумала. — Удивилась. Что мне не хочется плакать.
— Почему не хотелось?
— Не знаю. — Она взяла вилку. — Наверное, потому что не очень удивилась самому факту. Удивилась своей реакции.
Маша кивнула медленно.
— И ты всё это время молчала и думала.
— И думала. Да.
— Про квартиру.
— Про квартиру. Про пенсию. Про то, где буду жить. Про то, что скажу тебе.
— Мне?
— Ну, про развод.
Маша отложила вилку.
— Мам. Ты не должна была ничего мне объяснять. Никаких объяснений.
— Я знаю.
— Я на твоей стороне просто так, без объяснений.
— Я знаю, Маш.
— Тогда почему...
— Потому что я не хотела, чтобы ты думала, что я действовала из злости, — сказала Галина Сергеевна. — Или из мести. Я не из мести.
— А из чего?
Она посмотрела на дочь. На её лицо — немного похожее на её собственное, немного — на Сашино, хотя она старалась об этом не думать. Серые глаза, прямой нос, чёткая линия подбородка.
— Из здравого смысла, — сказала она. — Мне шестьдесят один год. Если начнётся суд — это год, может, больше. Нервы, деньги, время. Адвокат. Я посмотрела цены на адвокатов. — Она коротко усмехнулась. — И я подумала: зачем? Зачем всё это, если есть более простой путь?
— Записаться к нотариусу.
— Именно.
Маша смотрела на неё долго.
— Мам, — сказала она наконец, — ты когда это придумала — ты не боялась, что он спохватится раньше?
— Боялась.
— И?
— И поэтому сделала быстро. — Она взяла эклер. — Нотариус нашлась с записью на ближайшую пятницу. Хорошее совпадение.
Маша опять засмеялась — так же коротко, как в телефоне, и так же без злости.
— Мам, — сказала она, — честное слово, иногда ты меня пугаешь.
— Это нормально.
— Это нормально?
— Матери должны иногда пугать детей. Это держит в тонусе.
Маша потянулась через стол и взяла её за руку. Просто взяла и подержала.
— Ты молодец, — сказала она тихо.
Галина Сергеевна не ответила. Не потому что не знала что сказать, а потому что молчание в этот момент было точнее любых слов.
За окном шёл дождь. На кухне горел свет — тёплый, жёлтый, он всегда казался ярче вечером, когда темнеет рано. Торт стоял на столе, чуть примятый с одного края, черника была везде. Чайник грелся на плите.
Они сидели так несколько минут.
Потом Маша убрала руку и взяла вилку.
— Рассказывай, что дальше делать будешь.
— В каком смысле?
— В смысле — жить как. Он заберёт свои вещи, придут адвокаты... что ты думаешь делать?
— Жить, — сказала Галина Сергеевна просто.
— Это понятно. Как конкретно?
— Ну, — она подумала, — пенсия у меня небольшая. Но квартира теперь твоя. Платить за неё буду я, коммуналку. Как раньше.
— Мам, я не возьму.
— Маш.
— Не возьму коммуналку. Ты живёшь в квартире, я плачу. Это мои условия.
Галина Сергеевна хотела возразить, но дочь уже смотрела на неё тем же взглядом — чуть наклонив голову, спокойно, без намерения отступать.
Яблоко от яблони.
— Посмотрим, — сказала Галина Сергеевна.
— Посмотрим, — согласилась Маша. — И ещё: работать ты не собираешься?
— Думаю.
— Куда?
— Зинаида говорила, в их школе нужен библиотекарь. Я подумываю.
— Библиотекарь.
— Что не так?
— Всё так. — Маша улыбнулась. — Ты будешь хорошим библиотекарем.
— Возможно, я им никогда и не была.
— Будешь первый раз.
Галина Сергеевна кивнула. Взяла кусок торта.
— Вкусный, — сказала она.
— Да, там хорошая кондитерская.
— Адрес дашь?
— Дам.
Они ели торт и говорили о кондитерской, о школе, о Зинаиде, о том, что Машина подруга сделала ремонт и всё покрасила в белое и теперь жалеет. Разговор шёл сам, как бывает только с людьми, которым не нужно объяснять, что именно они сейчас чувствуют, — потому что они и без объяснений понимают.
В половине десятого Маша засобиралась.
— Ночуй, — сказала Галина Сергеевна.
— Нет, завтра рано. — Маша застёгивала рюкзак. — Мам, позвони мне утром. Просто так. Я буду ждать.
— Позвоню.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Маша уходила по коридору. У двери обернулась.
— Мам. Я тебя люблю.
— Я знаю, Маш.
— Это не ответ.
— Иди уже.
Маша засмеялась и закрыла дверь.
Галина Сергеевна постояла в коридоре. Потом вернулась на кухню, убрала со стола, вымыла тарелки. Оставшийся торт накрыла тарелкой — завтра доест.
Выключила свет.
Прошла в спальню. Комната была тёмная, пахла так, как пахнет спальня, в которой ты давно один: немного книгами, немного своими духами, немного вечерним воздухом из форточки, которую она оставляла открытой даже в апреле.
Легла.
Смотрела в потолок.
Где-то внизу шумел дождь. Машины ехали по мокрому асфальту. Лифт загудел, остановился, опять загудел.
Она думала о том, что завтра надо позвонить Зинаиде — спросить про библиотеку подробнее. Что надо узнать про адвоката — пусть квартира и в безопасности, судебный процесс всё равно будет, лучше иметь кого-то рядом. Что надо написать Маше адрес кондитерской — та хотела сходить сама.
Обычные вещи.
Завтра.
Она закрыла глаза.
За окном продолжал идти дождь, ровный и апрельский, который ничего не означал — просто шёл, потому что апрель, потому что так бывает. Она слушала его и чувствовала, как понемногу, медленно, уходит то напряжение, которое жило в ней с ноября — тихое, фоновое, как звук, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать, пока он не пропадает.
Оно уходило.
Не всё сразу. Но уходило.
В темноте и в тишине, под дождь, она лежала и дышала — ровно, глубоко, как человек, который закончил большое дело и теперь может просто лечь и закрыть глаза.
Всё остальное — завтра.
Она проснулась в половине седьмого.
За окном было ещё серо, но не так темно — апрельское серое, которое уже содержит в себе обещание. Она полежала несколько минут, слушая тишину квартиры. Тишина была другая, чем обычно, — не пустая, а просто тихая.
Встала. Прошла на кухню, поставила кофе. Пока он варился, стояла у окна и смотрела во двор. По двору шёл мужчина с собакой — маленькой, рыжей, которая тянула поводок в сторону кустов. Мужчина шёл за ней покорно, в куртке нараспашку, в тапочках.
Галина Сергеевна смотрела на них и думала ни о чём.
Кофе сварился. Она налила в чашку — большую, керамическую, которую купила сама три года назад в маленьком магазинчике на Арбате. Саша тогда сказал, что некрасивая. Она ответила, что ей нравится. Больше к этому не возвращались.
Чашка была широкая, удобная, из неё хорошо пить — держишь двумя руками, и тепло передаётся сразу в ладони. Она так и сидела — с чашкой в двух руках, у окна, и смотрела на двор, где мужчина с рыжей собакой уже скрылся за углом.
В восемь она позвонила Маше.
— Доброе утро, — сказала Маша. — Ты рано.
— Обещала позвонить.
— Да. Привет. — Звук движения, что-то шелестящее. — Ты завтракала?
— Нет ещё. Кофе.
— Поешь. Яйца там есть?
— Есть.
— Пожарь яичницу.
— Маш.
— Мам, просто пожарь яичницу. Не надо тут рассуждать.
Галина Сергеевна засмеялась — коротко, почти беззвучно. Точно так же, как дочь смеялась вчера.
— Хорошо.
— Как ты?
— Нормально. Выспалась.
— Правда?
— Правда. Давно так не спала.
Маша помолчала.
— Хорошо, — сказала она. — Это хорошо. — Ещё пауза. — Мам, я хочу сказать... я думала про папу.
— И?
— И ничего. Просто думала. — Голос у неё был спокойный, но Галина Сергеевна слышала под ним что-то ещё — что-то, что дочь не называла вслух. — Я понимаю, что он мой отец. Но я на твоей стороне.
— Я знаю.
— Это не значит, что я с ним не буду общаться.
— Маш, это твоё дело.
— Я говорю тебе, чтобы ты знала.
— Знаю.
Маша помолчала.
— Он тебе ещё раз звонил?
— Нет.
— Позвонит.
— Наверное.
— Ты решила насчёт адвоката?
— Думаю сегодня позвонить. Зинаида дала номер — её племянница занимается семейным правом.
— Хорошо. — Маша явно что-то записывала. — Возьми все документы — на квартиру, договор дарения, паспорт. И свидетельство о браке, наверное, тоже.
— Знаю, Маш.
— Да, ты знаешь. Просто говорю.
— Говоришь правильно.
— Ладно. — Звук за её спиной стал громче. — Мне надо идти. Позвони после адвоката.
— Позвоню.
— И поешь яичницу.
— Пожарю яичницу, — сказала Галина Сергеевна терпеливо.
— Хорошо. Целую.
— Иди уже.
Она убрала телефон. Встала, открыла холодильник. Достала яйца — три штуки, потому что в одиночку она всегда жарила три, хотя никогда не могла объяснить почему именно. Разбила на сковородку, посолила. Нарезала хлеб.
Пока яичница жарилась, она думала о Зинаиде.
Зинаида была её подругой ровно тридцать лет — с того дня, как они оказались в одной очереди за молоком в универсаме и разговорились. Зинаида тогда жаловалась на мужа, Галина молчала и слушала. Потом они пошли пить чай, потом стали перезваниваться, потом — дружить. Муж Зинаиды умер восемь лет назад. Зинаида осталась одна, вырастила троих детей, нянчила внуков и говорила, что это лучшие годы её жизни.
Галина Сергеевна раньше думала, что она преувеличивает.
Теперь не была уверена.
Яичница была готова. Она переложила на тарелку, поставила на стол, налила ещё кофе. Ела медленно, без спешки — хлеб макала в желток, запивала горячим.
За окном дождь прекратился. Небо начинало светлеть — не ярко, но заметно: серое становилось светлее, потом чуть голубее там, за домами на горизонте.
После завтрака она вымыла тарелку. Потом прошла в спальню и открыла нижний ящик комода. Там, под стопкой старых свитеров, лежала картонная папка — она положила её сюда в ноябре, когда начала собирать. Вытащила, открыла.
Свидетельство о браке, выцветшее на сгибе. Сберкнижка. Выписка из реестра по квартире — старая, двухгодичной давности, которую они делали для какой-то справки. Свои документы. Квитанции об оплате за последние три года, которые она педантично складывала в коробку — на всякий случай, хотя никогда не думала, что этот случай наступит.
Квитанции.
Она посмотрела на пачку — ровную, скреплённую резинкой, подписанную карандашом по годам.
Три года назад она начала их сохранять, потому что Зинаида сказала: «Всегда сохраняй всё, никогда не знаешь зачем». Зинаида говорила это применительно к совершенно другому делу — какой-то истории с управляющей компанией. Но Галина Сергеевна послушалась.
Бывает так, что советы приходятся кстати спустя годы.
Она сложила всё обратно в папку. Отнесла в прихожую, поставила к стене — чтобы не забыть взять к адвокату.
Потом вернулась на кухню и позвонила Зинаиде.
— Галя? — Зинаида взяла сразу, как будто ждала. — Ты как?
— Нормально.
— Я вчера думала о тебе весь вечер.
— Откуда ты знаешь?
— Маша написала мне.
Галина Сергеевна опустилась на стул.
— Написала?
— Да, вечером. Сказала — мама разводится, пожалуйста, позвони ей с утра. — Зинаида кашлянула. — Вот я и ждала, когда ты сама позвонишь. Не хотела навязываться.
— Маша.
— Она молодец. Правильный человек. — Зинаида помолчала. — Галь, я всё хочу спросить: ты давно знала?
— С ноября.
— Господи. — Долгая пауза. — И ты мне не сказала.
— Не хотела раньше времени.
— Это я понимаю. — Зинаида говорила тихо, без обычной своей скорости. — Как ты сейчас?
— Честно? — Галина Сергеевна посмотрела в окно. Небо уже определённо голубело. — Странно. Как после долгой болезни, когда уже выздоравливаешь, но ещё непривычно, что не болит.
— Да, — сказала Зинаида. — Да, это точно.
— Ты знаешь это чувство?
— Знаю. После Пети знаю.
Они помолчали.
— Зин, — сказала Галина Сергеевна, — ты говорила про племянницу — адвоката.
— Катя. Да, она хорошая, я дам тебе номер. Она занимается именно семейным правом, у неё много подобных дел.
— Квартира, насколько я понимаю, в безопасности.
— Насколько ты понимаешь — правильно. Но лучше пусть Катя посмотрит на всё. Там могут быть другие вопросы — счета, имущество.
— У нас немного имущества.
— Галь, ты удивишься, что суд может посчитать имуществом. Пусть посмотрит.
— Хорошо.
— Я прямо сейчас пришлю номер.
— Спасибо.
— И про библиотеку, — добавила Зинаида. — Ты думала?
— Думаю. Серьёзно думаю.
— Директор у нас хорошая женщина. Я поговорю с ней, если хочешь.
— Не торопись. Сначала разберусь с основным.
— Разумно. — Зинаида как будто улыбнулась в трубку — Галина слышала это по голосу. — Ты умница, Галь. Ты всегда всё делаешь правильно.
— Не всегда.
— Чаще, чем думаешь.
Они ещё немного поговорили — уже о другом, о том, что Зинаидин старший внук сдаёт экзамены, что в их районе открылся новый магазин, что соседка с третьего снова затопила кого-то. Обычный разговор, обычный. Галина Сергеевна слушала, отвечала, смеялась в нужных местах, и это не было притворством — это было настоящим, простым, тем, что не требует усилий.
После того, как она положила трубку, за окном было совсем светло.
Она посидела ещё немного. Потом встала, подошла к окну и открыла его — совсем чуть-чуть, на щёлку. В комнату вошёл воздух: холодный, чистый, с запахом мокрого асфальта и откуда-то издалека — чего-то зеленеющего.
Апрель.
Она стояла у окна и дышала этим воздухом.
Где-то внутри, там, где пять месяцев жило это тихое фоновое напряжение, теперь было что-то другое. Не радость — она не назвала бы это радостью. Не облегчение — слово было точным, но не полным. Что-то вроде пространства. Пустого пока, но не пустынного — такого, в которое можно поставить что-то новое.
Что именно — она пока не знала.
Но было время подумать.
Она закрыла окно. Взяла папку с документами. Нашла в телефоне номер, который прислала Зинаида, — Катя, племянница, семейное право.
Набрала. Договорилась на три часа.
Убрала телефон. Накинула куртку.
Квартира была тихой, тёплой, своей — как всегда, как двадцать шесть лет. И теперь — Машиной. И теперь — всё ещё её домом.