Тишина. В красном углу теплится лампада. Девушка сидит на лавке, опустив глаза. Она только что вернулась с повети, где тайком от всех стирала сорочку. На щеках неловкий румянец, в груди странное, новое, пугающее чувство. Она больше не девочка. Мать, заметив, как дочь избегает смотреть в глаза, молча подходит к сундуку, достаёт вышитый платок и надевает ей на голову. «Ну вот, — говорит она тихо, чтобы отец в горнице не слышал. — Теперь ты девкой стала. Смотри, парням на глаза лишний раз не попадайся. И в церковь ни ногой, пока не отойдёт».
«ЖЕНСКИЙ ЦВЕТ»: КАК НАЗЫВАЛИ КРОВЬ
Слово «менструация» в русской деревне XIX века почти не употребляли. Его избегали, как избегают произносить имя нечистого. Вместо этого использовали мягкие, иногда даже поэтические эвфемизмы, восходящие к древним представлениям о женщине как о цветущем растении.
Обычно говорили — «цвет», «женский цвет», «червоний Иван», «рубаха» (ибо загрязнялась именно она) «на себе носить». В Сибири о девочке, у которой начались регулы, говорили: «девкой стала».
Эта номинация — «цвет» — не случайна. В древности считали, что менструальная кровь это не «грязь», а признак того, что женщина достигла расцвета, готова к зачатию и плодоношению. Но плодоношение для женщины означало, то же, что цветение для яблони: и прекрасно, и опасно. Почему? Потому что цветущее дерево трогать нельзя, иначе урожая не будет.
ПЕРВЫЙ РАЗ: ИНИЦИАЦИЯ КРОВЬЮ
Наступление первых месячных было для девушки событием, сопоставимым по важности со свадьбой или родами. Это была её личная, женская инициация, переход из детства во взрослую жизнь. Обряды при этом были разными, но неизменно включали три элемента: ритуальную магию «румянца», надевание взрослой одежды и коллективное «позорище».
«Дыра поспела»: Рязанщина. В одном из сёл Рязанской губернии родители сажали девушку в сани и возили её по селу, истошно крича: «Дыра поспела!». Смысл этого, на современный слух, дикого крика был прост: оповестить общину, что девушка готова к замужеству и к продолжению рода.
Материнская пощёчина. Во многих местах, едва заметив кровь на сорочке, мать слегка ударяла дочь по щеке или мазала ей щёки, лоб кровью, приговаривая: «Чтоб была румяна, красива и счастлива». Ударами или мазками словно «проявляли» на лице девушки будущую красоту.
«Пляска на сорочке»: Орловщина. А вот в Орловской губернии ночь после «испачканной» сорочки превращалась в настоящий бабий бунт. В избу собирались все женщины села. Они пировали, а затем, расстелив на полу скомканную рубашку девушки, начинали плясать на ней, пока та не вытиралась о пол. Пародировали свадьбу: выбирали девушке «жениха» и оставляли их на ночь одних, «молодиться».
Смысл всех этих обрядов был прост и жесток: впустить девушку во взрослую жизнь, приучить её к тому, что её тело теперь, объект внимания, стихия, с которой нужно научиться совладать.
«НЕЧИСТАЯ»: ИСТОКИ СТРАХА
Но парадокс: едва девушка «расцветала», она автоматически становилась опасной. В народной культуре менструирующая женщина — это «нечистая». Этот статус закрепляла и церковь, учившая, что женщина вообще «нечиста» по своей природе (ведь Ева согрешила), а уж когда у неё идёт кровь, тем более.
Причины этого страха коренились в древней магии:
Кровь — жизнь, но другая. Кровь — это всегда магия. Кровь жертвенная, кровь родовая. Менструальная кровь — это кровь, которую женщина не теряет в результате насилия или ранения. Она течёт сама, словно по своей воле. Для древнего человека это был жуткий, неестественный процесс. Её считали проводником в мир иной.
Цветение как угроза. Женщина — это растение, которое цветёт и даёт плоды. Но, как и растение, в момент «цветения» она особенно уязвима для вредоносных сил и одновременно способна навредить сама.
Именно поэтому весь комплекс запретов, касающихся месячных, выглядит как меры по изоляции этой могущественной и опасной субстанции.
«НЕЛЬЗЯ»: СВЯЩЕННЫЕ ЗАПРЕТЫ
Список того, что нельзя было делать женщине в «эти дни», ужасает своим объёмом. Система запретов охватывала все сферы: от сакрального до бытового.
Храм, иконы и смерть. Категорически запрещалось входить в церковь, прикладываться к иконам, пить святую воду и есть просфору. Нательный крест вешали на иконы. С покойным разрешалось прощаться только в последнюю минуту, когда икону уже снимали с его груди.
Кухня. Нельзя было печь хлеб и пироги (особенно праздничные, иначе они не поднимутся), квасить капусту (сгниёт), солить сало (испортится), закатывать банки (взорвутся), разделывать мясо (искупаешься в крови). Вино в её присутствии скисало.
Дом. Нельзя было ткать, прясть (оборвётся нить жизни), стричь волосы. Если побелить печь — заведутся тараканы .
Дети и роды. Запрещалось быть крёстной матерью («грязь перейдёт на ребёнка») или повитухой («у младенца будут болячки»). И даже сидеть за одним столом с новорождённым, предварительно не объявив о своём положении.
Ритуалы. Нельзя было участвовать в посевной, полоть и собирать урожай (черви заведутся). Виноградники, по болгарским поверьям, засыхали от одного её взгляда.
Особенно трогательны были правила для сибирских охотников и рыбаков: женщина в эти дни не смела переступать через ружьё, сети или вёсла. Иначе, верили мужики, ружьё будет промахиваться, а рыба не захочет ловиться.
МАГИЯ: КОГДА КРОВЬ СТАНОВИТСЯ ОРУЖИЕМ
Но если женщина в этот период «нечистая» и опасная, значит, эту опасность можно обратить на пользу. Отсюда второй пласт верований: магическое использование менструальной крови и предметов, которых она коснулась. Это была тайная, эзотерическая сила женщин, которая позволяла им вершить своё правосудие.
Сад и огород. Если картошку сажала женщина с регулами, картошка будет крупной и цветущей. В Хорватии бесплодный сад поливали водой после женского мытья и произносили заговор: «Как я не могу быть без моего цвета, так и вы не можете быть без плода!»
Любовная магия («Присушка»). Самый страшный грех. Женщина, чтобы навсегда привязать мужчину, добавляла пару капель своей «живой» крови в его еду или питьё. Мужчина, вкусивший это, уже не мог уйти к другой, его приворовывали навечно.
«Как волчок на ниточке». Былички рассказывают, что ведуньи могли остановить или сместить менструальный цикл, закопав испачканную ветошь в муравейник или прочитав особый заговор на убывающую луну.
Девушка, сидящая на лавке у окна, шепчет: «Красное на красное, кр-кр-кр... Приди, суженый, через порог». Она не ведьма, она просто хочет любви. И никто не объяснил ей, что её желание, смешанное с кровью, — это уже перебор.
СМЫТЬ И ЗАБЫТЬ
В большинстве русских деревень XIX века никакого торжественного «празднования» первых месячных не было. Девушка должна была молчать, скрывать, стыдиться. Воду, в которой стирали «грешную» рубаху, выливали под три угла избы, и тоже молча. Считалось, что если об этом узнают парни, то «проклянут», и замуж не возьмут.
С одной стороны — «цвет», расцвет, женская сила. С другой — «нечистота», изоляция, страх.
«Красная армия пришла», «гости из Краснодара», «критические дни» — сегодня мы называем это по-другому. Но глубинный страх перед женской магией жив до сих пор. Спросите у своей бабушки, что она думает о вязании в «эти дни». Она, скорее всего, скажет: «Не вяжи, петли будут кривые». И не сможет объяснить почему.