Серёжа положил телефон на стол экраном вниз. Так он делает, когда хочет поговорить серьёзно.
— Ты видела, что они выложили? — спросил он, не поднимая взгляда.
Я видела. Катя выложила сторис из какого-то ресторана — свечи, бокалы с соком, блюдо с морепродуктами. Подпись: «Наконец-то время для нас двоих». Дима в кадре смотрел на неё с таким видом, будто они познакомились неделю назад, а не двенадцать лет.
Я промолчала. Стала резать лук, хотя лук был уже порезан.
— Лена. — Серёжа встал, подошёл к холодильнику, открыл его без причины, закрыл. — Мы третью неделю сидим с их детьми. Третью неделю. И при этом они...
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Посчитай. Три недели, почти каждый вечер. Плюс продукты, которые Антошка съедает за двоих взрослых. Плюс твой выходной, который ты потратила, потому что Катя попросила «ну пожалуйста, только этот раз».
Он не кричал. Это было хуже, чем если бы кричал.
Антошке семь лет, Маше пять. Хорошие дети, правда. Антошка помогает мыть посуду и очень серьёзно объясняет правила какой-то своей игры. Маша боится темноты и всегда берёт меня за руку, когда идём по коридору к туалету ночью. Я не могу злиться на них. Но я злюсь — и сама не знаю на кого точнее.
— Они же не платят нам ничего, — продолжал Серёжа, садясь обратно. — Ни копейки. Катя говорит «спасибо, вы лучшие», и всё. А мы — лучшие. Сидим дома, пока они по ресторанам.
— Они не каждый раз в ресторан.
— Три раза за эти три недели — в ресторан. Я считал.
Вот это меня немного задело. Не то, что он считал — а то, что я не считала. Я просто каждый раз говорила «конечно, привози», потому что Катя — моя двоюродная сестра, и мы с ней росли вместе, и я помню, как она плакала у меня на кухне, когда они с Димой чуть не разошлись три года назад. Я помню это очень хорошо. И Катя, наверное, тоже помнит, что я тогда не спала с ней до двух ночи и говорила «всё будет хорошо».
Может, именно поэтому она так легко звонит.
— Давай просто поговорим с ними, — сказал Серёжа. — Нормально, без скандала. Скажем, что нам нужна хотя бы часть расходов. За продукты. Или пусть иногда сами берут наших детей.
У нас нет детей. Это я так и не сказала вслух — просто подумала. Серёжа осёкся, как будто понял сам.
— Ну, в смысле... если бы были, — добавил он тихо. — Или просто деньгами. Это же нормально — попросить?
Я не знала, нормально это или нет. С одной стороны — да, нормально. Мы не няни. У нас своя жизнь, свои планы на вечер, которые мы уже три раза переносили. С другой — это Катя. Это семья. И я знаю, что у них с деньгами не то чтобы легко: Дима сменил работу в прошлом году, Катя работает неполный день, ипотека. Ресторан три раза за три недели — это, наверное, они специально откладывали. Специально позволяли себе.
Я поставила сковородку. Лук зашипел.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Поговорим.
Серёжа кивнул. Взял телефон, снова положил экраном вниз.
— Только не ты, — добавил он осторожно.
Я обернулась.
— Ты с ней не сможешь. Ты начнёшь её жалеть, она расскажет что-нибудь про Диму или про детей, и ты скажешь «ладно, не надо». Я сам поговорю с Димой.
Это было правдой, и я это знала. Именно поэтому промолчала.
Катя позвонила в половину десятого — сказала, что они немного задерживаются, дети уже спят, можно она заберёт их утром? Голос у неё был тёплый, немного виноватый и очень привычный — так говорят люди, которые знают, что им не откажут.
Я сказала «конечно».
И только потом, уже лёжа в темноте, пока Серёжа смотрел что-то в телефоне, я подумала: а когда это вообще началось? Не три недели назад. Раньше. Я просто не замечала, потому что каждый отдельный раз казался — ну, разовым.
Дима позвонил Серёже сам — в среду, около семи, когда я ещё была на работе.
Серёжа потом рассказывал коротко: «Поговорили». На мои «и что он сказал?» отвечал «нормально всё», и я понимала, что это значит — либо ничего конкретного, либо что-то такое, о чём Серёже неловко мне докладывать. Он вообще не очень умеет пересказывать разговоры. Выдаёт итог, а всё остальное остаётся где-то внутри, упакованное.
— Они придумают что-нибудь, — сказал он вечером, намазывая хлеб. — Дима сказал, что понимает.
— Что именно он понимает?
Серёжа пожал плечом. Откусил.
Я решила не тянуть и написала Кате сама. Не про деньги — просто так, привет, как дела, давно не виделись без детей. Катя ответила быстро, с тремя смайликами, и предложила встретиться в субботу — «только мы, как раньше». Я согласилась. Почувствовала что-то — не облегчение, скорее осторожность. Как когда идёшь по льду и не знаешь, где тонко.
Мы встретились в кафе на Садовой, том самом, где сидели ещё лет десять назад, когда обе были без мужей, без детей, без ипотек и вообще без ничего тяжёлого. Катя пришла в новом пальто — горчичном, с большими пуговицами. Хорошее пальто. Я подумала об этом и сразу же устыдилась, что подумала.
Она обняла меня крепко, пахнула своими духами — теми же, что всегда. Мы взяли кофе, она взяла ещё круассан и сразу начала его ломать на кусочки, не есть — ломать, как делает, когда нервничает. Я это помню с университета.
— Дима мне рассказал, — сказала она, не глядя на меня. — Про разговор с Серёжей.
Я кивнула. Ждала.
— Я не знала, что вы... что это так... — она не закончила, взяла кофе, поставила обратно. — Мне неловко. Правда неловко.
— Кать.
— Нет, подожди. Я хочу сказать. Мы с Димой — мы правда не думали, что это... что каждый раз это для вас такая нагрузка. Я думала, тебе нравится с детьми. Ты никогда не говорила «нет».
Вот это было точно. Я никогда не говорила «нет». Это была чистая правда, и именно поэтому она немного резала.
— Мне нравится с детьми, — сказала я. — Просто три недели подряд — это уже не «иногда».
Катя кивала. Ломала круассан. На тарелке уже лежала горка крошек и ни одного нормального куска.
— Мы хотим платить, — сказала она наконец. — По-нормальному. Серёжа назвал Диме сумму, мы согласны.
Я не знала, какую сумму назвал Серёжа. Он мне не сказал. Это было немного странно — не то чтобы обидно, но странно.
— Это не обязательно, — начала я.
— Обязательно, — перебила Катя. Впервые за весь разговор посмотрела на меня прямо. — Иначе это нечестно. Ты же понимаешь, что нечестно?
Я понимала. Именно это Серёжа и говорил — теми же словами, на той же кухне. Нечестно. И всё равно, услышав это от Кати, я почувствовала что-то похожее на стыд. Не за себя — за всю ситуацию. За то, что мы вообще дошли до разговора о деньгах. Что считали рестораны.
— Хорошо, — сказала я.
Катя выдохнула. Взяла наконец кофе и выпила нормально, не ставя обратно.
— Я рада, что ты написала, — сказала она. — Я сама не решалась. Думала — ты злишься.
— Я не злюсь.
— Я знаю. Но я всё равно думала.
Мы просидели ещё час. Говорили о другом — о её работе, о том, что они думают поменять машину, о том, что Антошка вдруг захотел в шахматную секцию. Всё было хорошо. Почти как раньше. Только я несколько раз ловила себя на том, что слушаю её голос и думаю: а когда это стало так? Когда я стала тем человеком, которому она звонит, потому что знает — не откажет?
Я не сказала этого вслух.
На улице мы обнялись, она пошла в одну сторону, я в другую. Горчичное пальто мелькнуло за углом и пропало. Я шла к метро и думала о том, что Серёжа назвал какую-то сумму, о которой мне не сказал. Маленькая такая деталь. Ничего особенного.
Но дома, когда он спросил «ну как встреча», я почему-то не сказала «хорошо». Я сказала:
— А сколько ты попросил?
Серёжа посмотрел на меня. Помолчал секунду — совсем чуть-чуть, но я заметила.
— Немного, — ответил он. — Символически.
— Сколько?
— Три тысячи, — сказал он.
Я стояла посередине коридора, ещё в куртке. Три тысячи. За три недели, за шесть выходных, за двадцать два часа, которые я потом как-то посчитала — не сразу, уже ночью, лёжа и глядя в потолок.
— Это же символически, — повторил Серёжа. — Я не хотел, чтобы между вами стало неловко из-за денег.
— Из-за денег уже неловко.
Он кивнул. Прошёл на кухню, включил чайник. Я разулась, повесила куртку, пошла за ним. Села на табуретку у окна — ту, с которой видно двор и голубятню соседа с третьего этажа, которую тот так и не снёс, хотя обещал ещё весной.
Чайник загудел.
— Ты мог меня спросить, — сказала я наконец.
— Ты бы сказала «не надо вообще».
Это тоже была правда. Я бы именно так и сказала. Но это не делало всё остальное правильным.
— Серёж. Ты назначил цену за моё время, не спросив меня.
Он обернулся. Смотрел на меня секунду, потом достал кружки.
— Я думал, ты обрадуешься.
— Я обрадовалась бы, если бы ты спросил.
Чайник щёлкнул. Серёжа налил кипяток, поставил кружку передо мной. Чай был тот, который я не очень люблю — крепкий, с бергамотом. Он всегда забывает, что я предпочитаю зелёный. Не потому что злой, просто забывает. Это важно — понимать разницу.
Мы помолчали.
— Она согласилась? — спросил он.
— Да.
— Ну и хорошо.
— Серёжа.
— Что?
Я смотрела на кружку. На пар над ней. За окном голубятня стояла косо, доски почернели от дождей.
— Ты решил за меня, сколько стоит моё время. Ты решил, что три тысячи — это нормально. Может, это и нормально. Я не знаю, сколько это должно стоить. Но ты не спросил.
Серёжа сел напротив. Обхватил свою кружку двумя руками, как делает, когда думает.
— Я не хотел тебя грузить, — сказал он тихо.
— Это и есть груз. Вот это — груз.
Он не ответил. Смотрел в стол. Я видела, как он подбирает слова, откладывает, подбирает снова. Серёжа не умеет говорить быстро о важном — это я знаю уже семь лет. Иногда это хорошо. Иногда хочется просто, чтобы он уже сказал что-нибудь, любое.
— Прости, — сказал он наконец.
Два слова. Без объяснений, без «но», без «я думал, как лучше». Просто прости.
Я выпила глоток чая. Горький, горячий.
— Ладно.
Не «всё в порядке». Не «забудем». Просто — ладно. Потому что это честнее.
Катя перевела деньги на следующий день. Ровно три тысячи, без копейки больше. Пришло уведомление, пока я стояла в очереди в аптеке. Я посмотрела на экран, убрала телефон, купила что хотела и вышла.
На улице было холодно, пахло мокрым асфальтом и чьей-то выпечкой из соседней булочной. Я шла и думала не о деньгах. Думала о том, что Катя ломала круассан и ни разу его не съела. Что она нервничала так же, как я. Что мы обе пришли на этот разговор с одинаковым страхом — потерять что-то, что строилось десять лет и что нельзя купить ни за какие три тысячи.
Это ничего не исправило и ничего не испортило.
Просто стало по-другому.
В пятницу Катя написала: «Антошка спрашивает про тебя. Соскучился». Я смотрела на сообщение долго. Потом написала: «Передай, что я тоже». Поставила телефон экраном вниз и пошла готовить ужин.
Серёжа пришёл в половину восьмого, разулся в коридоре, заглянул на кухню.
— Вкусно пахнет.
— Картошка с грибами.
Он кивнул, пошёл мыть руки. Всё было обычно. Никакого примирения со скрипками, никакого разговора, который всё расставляет по местам. Просто картошка, просто пятница, просто мы.
Иногда это и есть ответ.