Ник Уайлд сидел в их общем кабинете в центральном участке Зверополиса и пялился на пустой стул напротив. Этот стул стоял пустым уже которую неделю. Сначала он думал, что это временно — Джуди задерживается на вызове, Джуди застряла в пробке, Джуди просто решила пробежаться лишний круг по городу, потому что она крольчиха и энергия из неё прёт, как из вулкана. Но часы шли, потом дни, потом недели, а стул всё пустовал.
Он провёл лапой по столу, смахивая невидимую пыль. На столе лежала её кружка — та самая, с надписью «Лучший офицер», которую он подарил ей на день рождения в качестве шутки. Она тогда сказала: «Ты серьёзно, Уайлд? Это же пафосно до безобразия!» — но кружку взяла и пила из неё каждый день. Кружка стояла нетронутой уже почти месяц. Он не позволял её убирать.
— Уайлд, — в дверь заглянул Когтяузер. — Буйволсон вызывает. Опять.
— Опять? — Ник даже не обернулся. — Что на этот раз? Хочет спросить, не нашёл ли я её? Или хочет сказать, что я должен перестать искать?
— Думаю, и то и другое.
Ник медленно поднялся со стула — не с того, который стоял напротив, а со своего, продавленного, с засохшим пятном от кофе на подлокотнике. Он больше не сидел на своём месте. Он сидел на её. Это началось на третий день после исчезновения Джуди. Он зашёл в кабинет, увидел её пустой стул, и что-то в нём сломалось. Он сел туда, на место Кэрротс, положил лапы на её стол, посмотрел на мир с её стороны. И с тех пор не мог сесть обратно.
Кабинет начальника Буйволсона был пропитан запахом старой кожи и разочарования. Огромный буйвол сидел за столом, перебирая бумаги, и, когда Ник вошёл, поднял на него тяжёлый взгляд.
— Садись.
Ник сел. Не на стул для посетителей — он устроился прямо на углу стола, закинув ногу на ногу.
— Ты знаешь, зачем я тебя вызвал, — начал Буйволсон.
— Очередная лекция о том, что я трачу рабочее время на самодеятельность?
— Ник, — Буйволсон вздохнул и снял очки. — Я понимаю. Она твой напарник. Она твой друг. Она... — он замялся. — В общем, я знаю, что вы больше чем напарники.
— Откуда? — Ник поднял бровь.
— Ты пялишься на её фотографию каждый день. Ты сидишь на её стуле. Ты пьёшь из её кружки. Ты спишь в участке, потому что не хочешь идти домой. Домой, где её нет. Я старый, Ник, но не слепой.
Ник ничего не ответил. Он просто смотрел в окно, за которым серое небо Зверополиса моросило мелким дождём.
— Я не говорю, чтобы ты прекратил искать, — продолжил Буйволсон тише. — Я говорю, что ты должен беречь себя. Ты измотан. Ты не спишь. Ты огрызаешься на всех. Бенджамин сказал, что ты вчера рычал на кофемашину.
— Она сломалась.
— Она работает исправно. Ты просто забыл нажать кнопку.
Ник фыркнул, но в этом фырканье не было юмора. Только пустота.
— Я не знаю, где она, — сказал он наконец, и голос его дрогнул. — Мы шли по делу о контрабанде. Она была в паре шагов впереди. Я отвернулся на секунду — буквально на секунду, шеф — а когда повернулся, её уже не было. Ни следа. Ни запаха. Ничего. Как будто её стёрли из реальности.
— Я читал рапорт.
— Там не написано главное! — Ник вскочил с угла стола и начал ходить по кабинету. Его хвост нервно дёргался из стороны в сторону. — Там не написано, что она крикнула. Она крикнула моё имя. Всего один раз. «Ник!» — и всё. И тишина. И я стоял там, в этом дурацком переулке, и ждал, что она появится. Ждал час. Два. Пять. Потом вызвал подмогу. Мы перерыли весь район, каждый угол, каждую щель. Ничего. Она просто исчезла.
Буйволсон молчал. Он видел, как лис мечется по кабинету, и не перебивал.
— Я подключил всех, кого мог, — продолжал Ник. — Отдел по особым делам, научный отдел, даже этих чокнутых из лаборатории пространственных аномалий. Они сказали, что зафиксировали какой-то всплеск. Какой-то «межпространственный разрыв» или типа того. Но они не знают, куда он вёл. Не знают, как его открыть снова. Не знают ничего!
— И поэтому ты сидишь в участке ночами и читаешь научные статьи о параллельных мирах?
— А что мне ещё делать? — Ник остановился и посмотрел на Буйволсона. Глаза у него были красные, с тёмными кругами под ними. — Она там, шеф. Где-то там. Может быть, одна. Может быть, ранена. Может быть, напугана. А я здесь, в этом дурацком кабинете, и ничего не могу сделать.
— Ты делаешь всё, что можешь.
— Этого недостаточно! — он ударил лапой по столу. — Она бы меня не бросила. Она бы перевернула небо и землю. А я... я просто сижу и жду.
Буйволсон встал из-за стола — огромный, массивный — и подошёл к Нику. Положил тяжёлую лапу ему на плечо.
— Ты не ждёшь. Ты работаешь. Ты ищешь. Ты не спишь, не ешь, не живёшь нормальной жизнью. Это не ожидание. Это одержимость. И я понимаю. Но если ты свалишься с лап от истощения, ты ей не поможешь.
Ник молчал, глядя в пол.
— Возьми выходной, — сказал Буйволсон. — Один день. Просто выспись. Сходи домой. Прими душ. Поешь нормальной еды. А потом возвращайся и ищи дальше.
— Она бы не взяла выходной.
— Она бы хотела, чтобы ты был в форме.
Ник поднял глаза. В них стояли слёзы — впервые за всё время. Он быстро сморгнул их и отвернулся.
— Ладно, — сказал он глухо. — Один день.
Он вышел из кабинета и побрёл по коридору. Бенджамин Когтяузер попался навстречу с кипой бумаг и, увидев лицо Ника, молча посторонился. Даже он, вечный оптимист, не решился ничего сказать.
Дом встретил его тишиной. Их квартира — небольшая, но уютная, с видом на парк — пахла пылью и одиночеством. Ник не был здесь уже несколько дней. Он включил свет, повесил плащ на крючок и замер. На вешалке висела её куртка. Та самая, которую она не взяла в тот день, потому что было тепло. Лёгкая, серая, с полицейской нашивкой на рукаве. Он протянул лапу и коснулся ткани. Она всё ещё пахла ею — ежевикой, травой и чем-то таким неуловимо кроличьим, от чего у него всегда теплело на душе.
— Кэрротс, — прошептал он. — Где ты?
Он прошёл на кухню. На столе стояла её чашка — не та, что в участке, а домашняя, с дурацким рисунком морковки. Рядом лежал её ежедневник, открытый на дате исчезновения. Почерк у неё был аккуратный, но быстрый. «Патруль с Ником. Дело о контрабанде. Допросить свидетеля в порту. Не забыть купить молоко».
Молоко. Она не забыла купить молоко. Оно стояло в холодильнике и уже прокисло.
Ник сел за стол, обхватил голову лапами и зажмурился. Он представлял, где она может быть. Сначала это были логичные версии: похищение, нападение, провал в какую-то подземную полость. Потом, когда ничего не подтвердилось, он начал думать о том, о чём говорили учёные. Параллельные миры. Разрыв в пространстве. Он читал об этом ночами, продираясь через научный жаргон, и понял одно: если она в другом мире, он может никогда её не найти.
Но он не мог сдаться. Не мог. Потому что представлял, как она там — одна, без него, без друзей, без дома. Может быть, ей страшно. Может быть, ей больно. Может быть, она зовёт его, а он не слышит. От этих мыслей у него сжималось горло и хотелось выть.
Он встал, подошёл к окну и посмотрел на город. Вечерний Зверополис сверкал огнями. Где-то там, внизу, текла обычная жизнь. Патрульные ловили нарушителей, таксисты везли пассажиров, парочки гуляли по набережной. А его жизнь замерла. Остановилась в тот момент, когда она крикнула его имя и исчезла.
— Я найду тебя, — сказал он в темноту. Голос был тихим, но твёрдым. — Я не знаю как. Я не знаю когда. Но я найду тебя. Даже если для этого придётся пробить дыру в реальности. Даже если это займёт всю оставшуюся жизнь. Ты слышишь меня, Кэрротс? Я иду. Не знаю куда, но иду. Держись.
За окном зажглась первая звезда. Где-то далеко, в другом мире, Джуди Хопс лежала на диване, прижимая к груди пятнистого щенка, и смотрела на фотографию, где они с Ником стояли в день выпуска из академии. Она не слышала его слов. Но чувствовала — просто чувствовала — что он там. Что он жив. Что он ищет. И этого было достаточно, чтобы не сдаваться. Чтобы ждать и верить.