Мне 50, я двадцать два года вожу троллейбус по двойке через Заречье в Туле. Видела всякое. Но иногда хватает одного щенка с рюкзаком, чтобы шея потом стояла колом полсмены.
В марте, на первом круге, я застёгивала форменную куртку уже в кабине. Медконтроль прошла, чай в термосе есть, двадцать вторая ворчит своим старым железным горлом, а верхняя пуговица опять не туда легла. И в этот момент с площадки:
— Тёть Там, переднюю откройте.
Сказал это Егор. Имя я потом увидела на проездном, а физиономию и без того запомнила. Лет двадцать семь. Чёрная куртка, серый рюкзак на одном плече, один наушник в ухе.
Будто и музыку слушает, и жизнью моей командует. Садился чаще у рынка, утром. И разговаривал со мной так, как с кофейным автоматом. Не хамил в лоб. Это было бы даже проще. Нет, он был из тех, кому всё как бы положено.
В декабре он уже отличился. Двери сходятся, он в щель летит, ладонь суёт:
— Тёть Там, ну вы чего.
Я открыла. Он влез и через плечо, даже не посмотрев:
— Вот, можете же быстро.
На Новый год, когда народ с пакетами, мишурой, как сельдь в банке, он опять. Встал у кабины, картой машет двумя пальцами:
— Тёть Там, у вас тут вечно не с первого раза.
Не «здравствуйте». Не «подскажите». У него, видимо, мать дома тоже чайник по команде кипятит. Я тогда только подбородком на валидатор показала:
— Ровно держите.
Он приложил, прошёл и усмехнулся. Такой довольный собой, аж противно. Как будто это я у него в подчинении, а не он в троллейбус зашёл за 32 рубля.
В январе, после снегопада, было ещё лучше. Пол мокрый, мост впереди, каша на дороге, а он карту держит и спрашивает:
— Тёть Там, а чего так трясёт?
Я сказала:
— Снег уберу, перестанет.
В салоне кто-то хмыкнул. А ему хоть бы что. Улыбнулся. Ровные зубы, молодость, ветер в голове. Есть такой сорт людей: им жизнь пока ни разу по лбу не щёлкнула, вот они и ходят, как будто всё вокруг для них смазано.
Я, если что, не из злобных. Бабке скажу, где ступенька. Мужику с сумкой — что дальше проходите. Студентке покажу, как карту приложить. Даже тем, кто в закрывающуюся дверь ныряет с портфелем, обычно просто говорю: следующий за вами. Без концерта. Если каждый в кабине начнёт самоутверждаться, город пешком пойдёт.
Но после его «тёть Там» у меня потом внутри было, как гайка не на резьбе. Едешь через мост, Аллегрова шипит где-то в голове, а шея каменная.
Мысль пришла без фанфар. В отстойнике на Октябрьской. Сижу одна. Термос уже не горячий, так, тёплый чай. Пальцем стукнула по рамке первого валидатора. Он пискнул коротко, вредно.
Этот у первой двери давно с характером. Если приложить на бегу, на отвали, не считает. А если спокойно, ровно и на секунду — всё читает. Я это знаю лучше, чем код от подъезда.
И я вдруг вспомнила его руку. Как он картой машет у меня перед носом, даже не глядя. И своё вечное дежурное: ниже, ровнее, секунду подержите. Посидела ещё минуту. Потом взяла табличку «оплата у первой двери» и переставила чуть ниже. Прямо на уровень глаз входящему. Чтоб не мимо. Маленькая работа руками. Тихая. Как я люблю.
На следующий день он зашёл опять. Ровно в свое время. Как по расписанию у собственной наглости. Серый рюкзак, один наушник, лицо бодрое. И с порога:
— Тёть Там, ЕТК тут где?
Я уже держала ладонь на кнопке дверей. Подняла на него глаза и кивнула на табличку:
— Перед вами.
Обычно я после этого ещё говорю: ровно приложите. Уже рефлекс. Я и тогда чуть не сказала. Язык прям шевельнулся. Но нет. Хватит, думаю. Пора мальчику самому открыть, где у карты верх, а где жизнь не под него настроена.
Он ткнул картой раз. Писк.
Ещё раз. Писк.
Дёрнул плечом. Переставил рюкзак. Поджал губы. Позади уже двое стояли. Молча. Не скандалили. Просто чужие спины рядом. А это, между прочим, сильнее любой воспитательной беседы.
Я закрыла двери по времени и тронула. Спокойно. Без спектакля. Он одной рукой держался за стойку, другой тыкал картой в валидатор, как будто тот обязан его полюбить с первого раза. Не полюбил.
Я видела его в салонное зеркало кусками: ухо покраснело, шея пятнами, лямку рюкзака дёргает, карту переворачивает, опять дёргает. Уже без посвиста. Уже молча.
И тут на следующей остановке вошла женщина с мальчиком, лет восьми. Мальчик приложил свою школьную карту сразу. Чётко. Пик — и пошёл. Даже на меня не посмотрел. Егор на секунду замер.
Вот это мне особенно понравилось.
Не то чтобы ему стало стыдно. Нет. Для такого ещё рано. Просто мир вдруг не подстроился под него. И школьник с рюкзачком сделал то, что он, взрослый лоб, не мог уже почти минуту.
Потом Егор всё-таки приложил как надо. Медленно. Ровно. Секунду подержал. Валидатор пропищал длинно, нормально. Он быстро сунул карту в карман, будто она его сама подставила, и встал боком к окну. До проспекта ехал тихо. Ни «тёть Там», ни «откройте», ни этого барского посвиста. На своей остановке вышел через среднюю дверь. И даже головы не повернул.
Самое вкусное было не это. Самое вкусное — он так ничего и не понял. Для него просто техника капризничала, люди сзади стояли, школьник оказался ловчее. Обычное утро. Мелочь. А я-то знала, что могла помочь ему на втором писке. Да и на первом. Всем помогаю. Ему — нет.
После смены дома я сняла куртку и даже верхнюю пуговицу не стала сразу расстёгивать. Повесила на спинку стула как есть. На кухне тихо. Дмитрий ещё на работе. Муська трётся о батарею. Я вышла на балкон, закурила. Снизу Палыч тянул Жульку, а та упёрлась у подъезда, как будто ей тоже никуда не надо.
Я стояла и пальцем крутила эту пуговицу. Ту самую, что утром будто в горло впивалась. А вечером уже нет. Просто пуговица.
Мелочная я баба, конечно.