— Ты вообще понимаешь, что это моя квартира?! — Галина стояла в дверях с чемоданом и мужчиной за спиной, которого я видела первый раз в жизни. — Здесь пыль на подоконнике, Люда!
Я смотрела на неё и не могла произнести ни слова. Шесть месяцев. Полгода я поливала её фикус, её орхидеи и её кактус в форме уточки. Полгода забирала почту, платила за свет по её просьбе, а потом ждала, когда она переведёт деньги. Иногда ждала долго.
А теперь она стояла загорелая, в новой шубе, и говорила мне про пыль.
«Ты же рядом живёшь, тебе нетрудно»
Галина Петровна — соседка через площадку — появилась у моей двери в конце марта. Нарядная, взволнованная, с большим чемоданом у ног. Мы были знакомы лет семь, здоровались, иногда занимали друг у друга соль или яйца. Нормальные соседские отношения — без лишней близости, но и без холода.
— Людочка, у меня к тебе огромная просьба, — сказала она тогда, и в голосе было столько медовой мягкости, что я почти насторожилась. — Я уезжаю на две недельки. Дочка в Краснодаре, там у неё ремонт, надо помочь. Ты не могла бы просто зайти пару раз, полить цветочки? У меня их много, они без воды пропадут.
Два раза в неделю. Просто полить. Я согласилась.
Она отдала мне ключи — большую связку с брелоком в виде Эйфелевой башни — и укатила. Я помахала ей вслед и не придала этому особого значения. Ну, цветы. Ну, две недели.
Через две недели она не вернулась.
Написала сообщение: «Людочка, дочке стало хуже, задержусь ещё чуть-чуть. Ты не бросай цветочки, хорошо? Я отблагодарю».
Я не бросила.
Фикус смотрел на меня с укором
Цветов у Галины было много. Это я поняла, только когда начала в них разбираться. Фикус Бенджамина ростом с меня. Три орхидеи с характером — одна вообще отказывалась пить воду из-под крана, я это выяснила опытным путём, когда у неё пожелтел лист. Пришлось гуглить. Потом — кактус-уточка, два сансевиерии, спатифиллум, который требовал опрыскивания, и целая батарея горшков на кухонном подоконнике с чем-то вьющимся, название которого я так и не узнала.
Я ходила туда через день. Открывала дверь, заходила в чужую квартиру, которая пахла чужими духами и чужой жизнью. Поливала. Смотрела, как фикус стоит у окна и будто осуждает меня за то, что хозяйки нет.
В апреле Галина написала снова: «Задержусь ещё немного. Тут такие обстоятельства, Людочка, ты не представляешь. Деньги за свет переведу, не переживай».
Деньги она перевела. Не все, но перевела.
В мае — тишина. Я писала сама: «Галина Петровна, как вы там?» Она отвечала коротко: «Всё хорошо, не беспокойся». Один раз прислала фотографию — море, закат, чья-то рука с бокалом в кадре. Мужская рука.
Я посмотрела на эту фотографию, потом посмотрела на фикус, который к тому времени уже считал меня своей.
— Нас бросили, — сказала я ему.
Фикус промолчал, но выпустил новый листочек. Я расценила это как солидарность.
В июне моя подруга Света сказала: «Выброси ключи»
— Люда, ты понимаешь, что тебя используют? — Света сидела у меня на кухне, держала кружку и смотрела с тем выражением, которое я называю «сейчас скажу то, что ты не хочешь слышать».
— Она попросила присмотреть за цветами.
— Три месяца назад!
— Орхидеи живые. Фикус живой. Кактус-уточка вообще цвести начал.
— Люда.
— Ну что — Люда?
Света поставила кружку. — Ты убираешь в её квартире?
Я помолчала немного дольше, чем следовало бы. Потому что да — иногда я там убирала. Самую малость. Протирала пыль с подоконников, когда поливала, потому что смотреть на неё было неприятно. Один раз вымыла пол на кухне, потому что туда залетела птица через форточку, которую я сама же и открыла для проветривания, и наследила.
— Немного, — призналась я.
Света закрыла глаза.
— Это же просто по-человечески, — начала я оправдываться. — Квартира стоит, там надо проветривать, иначе плесень пойдёт, я просто...
— Ты приживалка в чужой квартире, Люда. Только бесплатная и без прописки.
Это было обидно. И точно.
«Познакомься — это Виктор, мой муж»
В конце сентября в мою дверь позвонили. Я открыла и увидела Галину. Загорелую, помолодевшую, в легкой норковой шубке, которой раньше не было. За ней стоял плотный мужчина лет шестидесяти с чемоданом в каждой руке и выражением человека, который ещё не понял, куда попал.
— Людочка! — Галина раскинула руки, будто мы не виделись год, а расстались вчера после чаепития. — Вот, вернулась! Познакомься — это Виктор, мой муж. Мы расписались в августе, представляешь?
Я представляла. Мужская рука с бокалом на фоне заката — теперь всё сложилось.
— Поздравляю, — сказала я.
— Ключи не потеряла?
Ключи висели у меня в прихожей на крючке, рядом с моими. Я сняла связку с брелоком-Эйфелевой башней и протянула Галине.
Она взяла, покрутила в руках, и что-то в её лице изменилось. Будто она ожидала другой реакции. Большего. Восторга, что ли.
Они прошли через площадку к своей двери. Я стояла и смотрела. Виктор вежливо кивнул мне на прощание — нормальный, судя по всему, человек.
Дверь закрылась.
Я подумала: ну и хорошо. Орхидеи выжили. Фикус в порядке. Кактус-уточка отцвёл, но это было красиво.
Всё закончилось.
Нет, не закончилось.
«Здесь пыль на подоконнике, Люда»
Через сорок минут в мою дверь снова позвонили.
Галина стояла одна, без Виктора. Шуба нараспашку, и в лице — то особенное выражение, которое я видела у людей, когда они ищут, на кого переложить плохое настроение.
— Люда, можно войти?
Я посторонилась. Она вошла, огляделась по сторонам — зачем-то, моя квартира её не касалась — и сложила руки на груди.
— Я хочу сказать, что в квартире беспорядок.
Я не сразу поняла, о какой квартире речь.
— Подоконники в пыли. В ванной известковый налёт. И фикус стоит не там, где я его оставила.
— Я передвинула фикус, потому что ему не хватало света, — сказала я ровно. — Он чуть не засох в апреле.
— Это мой фикус, я сама решаю, где он стоит.
— Хорошо.
— И потом — ты открывала форточки?
— Открывала. Чтобы не было плесени.
— Я не просила тебя открывать форточки. Я просила полить цветы.
Я смотрела на неё. Она смотрела на меня. Между нами было полгода поливки, три оплаченных счёта за электричество — один до сих пор висел у неё долгом — и фикус, который я реанимировала в апреле, когда у него начали желтеть листья из-за сухого воздуха.
— Галина Петровна, — сказала я наконец, — вы уехали на две недели. Прошло шесть месяцев.
— Так получилось.
— Я знаю. Я не в претензии. — Я говорила медленно, тщательно выбирая слова. — Но претензий к моей уборке у вас быть не может. Потому что я не нанималась убирать. Я согласилась полить цветы.
— Но ты же там была!
— Именно поэтому цветы живые.
Галина открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Ты могла хотя бы пыль протереть.
— Могла, — согласилась я. — Но не была обязана.
Тишина между нами стала плотной. Галина смотрела на меня с обидой — искренней, что самое странное. Она действительно не понимала, где была неправа. Для неё всё выглядело иначе: она попросила соседку помочь, соседка согласилась, а теперь ещё и грубит.
— Ладно, — сказала она наконец, поджав губы. — Я просто думала, что мы по-соседски.
— Мы по-соседски и есть. Именно поэтому ваши цветы живы.
Она ушла. Каблуки простучали через площадку, дверь закрылась.
Фикус достался мне. Почти
Виктор оказался человеком деликатным. Через три дня он постучал ко мне сам — без Гали — и протянул коробку конфет.
— Это от нас обоих, — сказал он немного неловко. — За цветы. Галя рассказала, что вы полгода смотрели. Это... большое дело.
Я взяла конфеты. Мы постояли в дверях и оба немного помолчали.
— Она переживает, что долго не было, — добавил он. — Неловко ей. Просто не умеет говорить об этом прямо.
— Я понимаю.
— Деньги за свет она посчитает и вернёт.
— Буду рада.
Виктор кивнул и ушёл. Нормальный мужик. Интересно, знал ли он, на что подписывается.
Деньги Галина вернула. Все, до копейки, и даже немного сверху — молча, переводом на карту, без комментариев.
Долг был закрыт. Счёт обнулён.
Только иногда, проходя мимо её двери, я вспоминаю, как стояла в апреле посреди чужой квартиры с лейкой в руках, разговаривала с фикусом и думала: когда это всё закончится?
Закончилось. Фикус стоит на старом месте — том, которое выбрала Галина.
Я проверила.
Он снова начал желтеть.