Букет ударил меня по лицу мокрым торцом. Розы, лента, проволока внутри стебля — всё пришлось на скулу. Я отступила на шаг и поймала ладонью каплю, которая поползла по щеке: вода, не кровь.
— Ты украла мою жизнь! — Лена стояла напротив, в платье, в фате, без букета. Букет валялся у моих ног. — Слышишь? Украла!
В зале для регистрации было человек сорок. Мама держалась за подлокотник стула, как будто стул мог куда-то уехать. Артём стоял у окна и смотрел не на Лену, а на меня. Очень внимательно смотрел. Регистраторша застыла с папкой.
Я наклонилась, подняла букет. Лента размоталась, одна роза переломилась у самой головки.
— Положи на место, — сказала Лена. — Не трогай. Ты уже всё потрогала.
— Лена. — Это Артём. Тихо. — Лена, хватит.
— Не лезь. — Она даже не повернулась к нему. — Ты не лезь, ты вообще молчи.
Я положила букет на край стола регистраторши. Поправила ленту. Потом достала из сумочки салфетку и вытерла щёку. Скула гудела.
— Гости, — сказала я тихо, — подождут в коридоре, наверное.
— Не подождут, — отрезала Лена. — Они останутся. Пусть видят, кто ты.
Тогда я вышла в коридор сама. Без сумочки. Сумочка осталась на стуле. Я хотела воздуха.
Через минуту в коридор вышла мама. Села рядом на банкетку, тяжело, как садятся, когда колени уже не слушаются.
— Юлька, — сказала она. — Юль. Что случилось-то?
— Я не знаю.
— Ну как не знаешь.
— Мам, я правда не знаю. Я приехала, как договаривались. Помогла с платьем. Отдала ей серьги, как просила. Что я могла украсть?
Мама молчала. Потом сказала:
— Она вчера весь вечер плакала.
— Из-за чего?
— Из-за того, что Артём её не любит. Так и сказала. «Он меня не любит, он терпит». А я ей: «Ленк, ну что ты выдумываешь». А она: «Это всё Юлька».
Я повернула голову. Скула отозвалась.
— Что — Юлька?
— Ну она же думает, что вы с Артёмом… — Мама не договорила. — Юль, ты только не обижайся. Она же мать, она же сестра. Она же видит.
— Мам. — Я взяла её за руку. Рука была холодная. — Я с Артёмом виделась четыре раза в жизни. На её дне рождения, на Новый год у вас, на сговоре и сегодня. Считай. Я не вру.
— А переписка?
Вот.
— Какая переписка?
— Она говорит, у вас была переписка. До помолвки. Что ты ему писала. Что ты его уводила.
Я закрыла глаза.
Переписка была. Не та, о которой Лена рассказала маме. Совсем не та. И не я писала первая.
— Мам, переписка была. Но не такая, как Лена говорит. Совсем не такая.
— А какая?
Я посмотрела на дверь зала. Оттуда доносился Ленин голос, высокий, на одной ноте, как будто струна. Гости молчали.
— Мам, ты сейчас мне веришь?
— Юль, я не знаю, кому верить. Вы мои обе.
— Хорошо. — Я встала. — Тогда подожди здесь.
Я пошла обратно в зал. Не за тем, чтобы ругаться. За сумочкой.
В сумочке лежал телефон. В телефоне — папка «Лена». Я завела её полгода назад, не из мести, а из самосохранения. Когда поняла, что в этой семье обвинение возникает раньше события, а оправдываться придётся потом.
Полгода назад Артём впервые написал мне сам.
Они тогда ещё не были помолвлены. Они вообще не были вместе уже месяца три. Лена сама всем рассказывала, что «выгнала этого тюфяка». Артём написал коротко: «Юля, привет. Можешь подсказать Ленин адрес? Я должен ей вернуть кое-что, а она трубку не берёт». Я не дала адрес — написала, что передам сама. Он попросил встретиться на пять минут у метро. Передал пакет: фен, какие-то книги, цепочку. Сел в машину, уехал.
Через неделю он написал ещё раз. «Юля, извини. Я понимаю, что ты её сестра. Но мне нужно с кем-то проговорить. Я не понимаю, что произошло». И дальше — длинно, на четыре сообщения, про то, как они жили, как Лена брала у него деньги «на маму», как мама эти деньги не получала, как Лена ездила «в санаторий с подругами», а в этом санатории был мужчина, фамилию которого Артём узнал случайно, через общую знакомую.
Я ответила одно: «Артём, я не хочу в это лезть. Это ваше». И закрыла переписку.
Через два месяца Лена объявила, что они с Артёмом помирились и подают заявление. Я смотрела на неё и думала: ты ему рассказала про того, в санатории? И спросила. В лоб.
— Лена, ты ему сказала про Игоря?
Она побледнела.
— Какого Игоря?
— Того, в санатории.
— Ты откуда…
— Неважно. Ты сказала?
— Юлька, ты сейчас замолчишь. Ты сейчас замолчишь и забудешь. Поняла? Это моя жизнь. Не лезь.
Я не полезла. Но папку завела. Скриншоты Артёмовых сообщений — все, до единого. И ещё одно — Ленино, годовой давности, которое я тогда не удалила по лени. Она писала мне из того самого «санатория»: «Юль, если Артём позвонит, скажи, что я у тебя ночую. Он достал звонить. Я в Сочи с одним человеком, неделю поживу, потом разберёмся».
Я тогда ответила: «Лена, я не буду врать ему». Она ответила: «Тебя никто не просит врать. Просто не бери трубку, если он позвонит. Это всё, что нужно».
Я не брала. Артём не звонил. Но переписка осталась.
Я взяла сумочку со стула. Лена в это время говорила гостям что-то про «эту тварь, которая всегда умела втираться». Артём стоял всё там же, у окна. Я прошла мимо него и тихо сказала:
— Выйди в коридор. Через две минуты. Один.
Он кивнул.
В коридоре сидела мама. Я села рядом.
— Мам. Сейчас сюда выйдет Артём. Я покажу вам обоим переписку. Всю. Сначала.
— Юль, может, не надо? Может, ей дать прийти в себя? Свадьба же.
— Мам. Она при сорока человеках сказала, что я украла её жизнь. Это останется. Это уже сказано. Я не хочу, чтобы это осталось так.
Артём вышел. Без пиджака, в одной рубашке. Сел напротив, на банкетку у противоположной стены.
— Я слушаю, — сказал он.
Я открыла телефон. Открыла папку. Развернула на маму так, чтобы ей было видно, и протянула экран Артёму.
— Артём, это твои сообщения мне. Полгода назад. До того, как вы с Леной снова сошлись. Скажи маме, ты это писал.
Он взял телефон. Пролистал. Я знала, что он там читает: про деньги «на маму», про санаторий, про «я не понимаю, что произошло».
— Я это писал, — сказал он, не поднимая глаз. — Всё моё.
— Юля тебе отвечала?
— Один раз. «Артём, я не хочу в это лезть. Это ваше».
Мама смотрела на телефон, как будто там было что-то страшное. Я нашла второй скриншот — Ленино, годовой давности. Про Сочи. Про «не бери трубку».
— Мам, это Лена. Год назад. Она тогда говорила тебе, что в Сочи с подругой Светой. Помнишь?
— Помню.
— Светы не было. Был мужчина. Я не знаю кто, не моё дело. Но она просила меня прикрыть её перед Артёмом.
— Прикрыла?
— Нет. Я ему не звонила, но и не врала. Он сам мне не звонил.
Мама долго молчала. Потом сказала Артёму:
— Ты это знал?
— Про Сочи знал. Уже после того, как нашёл переписку у неё в телефоне. Месяц назад. До этого думал, что Юля… что Юля знала и молчала. Лена так говорила.
— Что говорила?
— Что Юля знала и помогала. Что вообще «вся история — Юлькина работа». Что Юля специально нас разводила, чтобы я ей достался.
Я смотрела на маму. Мама смотрела на телефон. У неё дрожала нижняя губа, тихо, как у уставшего ребёнка.
— Артём, — сказала я. — Скажи прямо. Ты сейчас женишься?
— Я не знаю.
— Это не мой вопрос. Это твой. Но я хочу, чтобы мама услышала.
Он поднял голову. Посмотрел в зал, через приоткрытую дверь. Оттуда Лена громко смеялась. Смех был не свадебный.
— Я не знаю, — повторил он. — Я приехал сюда жениться. Я не приехал сюда слушать, что моя невеста кидается букетом и кричит при гостях, что её сестра украла её жизнь. Я не приехал сюда выяснять, кто кого прикрывал в Сочи. Я думал, всё это закрыто.
— Я понимаю, — сказала я. — Я не прошу тебя ничего решать прямо сейчас. Я прошу одного. Скажи маме сам, своими словами: я Юле что-то писала, кроме как «передай Лене пакет»?
— Нет. Юля мне ни разу не написала первая. Ни одного раза. Я проверял свой телефон. Я его весь перерыл. Я искал, за что зацепиться. Не нашёл.
— Зачем искал?
Он усмехнулся в сторону.
— Потому что мне было удобнее думать, что виновата ты. Чем что виновата она.
Мама заплакала. Молча, без всхлипа, просто потекло.
Я отдала маме телефон. Сказала:
— Мам, посмотри сама. Не торопись. Я в туалет схожу.
В туалете я долго мыла руки. Скула в зеркале опухла, под глазом расплывалось красное пятно. Я приложила мокрое полотенце. Стало холодно и легче.
Я не плакала. Я думала о том, что полгода носила эту папку как страховку, и сейчас впервые её достала. И что мне не страшно. Мне противно, но не страшно.
Когда я вернулась, мама уже стояла у двери зала. Не входила, но стояла. Артём сидел.
— Юль, — сказала мама. — Я к ней зайду. Одна. Хорошо?
— Конечно.
Мама зашла. Дверь за ней закрылась.
— Артём, — сказала я. — Я тебе телефон оставлю на десять минут. Если хочешь — пересмотри ещё раз. Если хочешь — перешли себе. Я не против. Это уже не моё.
— Зачем мне пересылать?
— Чтобы у тебя было. Не для свадьбы. Для тебя.
Он взял телефон. Открыл. Долго листал. Потом отдал обратно.
— Я не буду пересылать. Я запомнил.
— Хорошо.
— Юль.
— Что.
— Спасибо, что не выложила это в общий чат.
Я посмотрела на него.
— Артём, я не для этого её сохраняла. Я её сохраняла, чтобы мама мне поверила, если что. Сорок человек — это не моё дело. Сорок человек могут расходиться по домам.
Он кивнул.
Из зала вышла мама. Лицо сухое.
— Юль, она хочет с тобой поговорить.
— Без гостей?
— Без гостей. Я их попросила выйти. Сейчас выходят.
Гости стали выходить. Они шли мимо меня и не смотрели. Кто-то всё-таки посмотрел — мамина двоюродная сестра, тётя Валя. Она ничего не сказала, только сжала мне локоть.
Я зашла в зал. Регистраторша исчезла. Лена сидела на стуле в первом ряду, в платье, без фаты. Фата лежала на соседнем стуле, скомканная.
— Сядь, — сказала Лена.
Я не села. Я осталась стоять.
— Сядь, я сказала.
— Лена. Ты при сорока человеках кинула в меня букетом и сказала, что я украла твою жизнь. Я тебе ничего больше не должна. Ни сидеть, ни стоять, ни молчать. Говори.
Она долго смотрела на свои руки.
— Мама сказала, ты показала Артёму какую-то переписку.
— Я показала маме. Артём сидел рядом. Он сам всё подтвердил.
— Что подтвердил?
— Что писал мне первый. Что я не отвечала. Что я не лезла. Что ты ему сказала, будто я знала про Сочи и молчала. Это всё.
— И?
— И ничего. Я не буду делать публичных разоблачений. Я не за этим её хранила.
— А зачем хранила?
Я посмотрела на неё.
— Лена. Ты в нашей семье двадцать лет назначаешь меня виноватой. Когда ты разбила мамину вазу, виновата была я. Когда ты не сдала химию, виновата была я, потому что «не помогла подготовиться». Когда ты ушла от Артёма в первый раз, виновата была я, потому что «настроила». Когда Артём ушёл от тебя, виновата была я, потому что «увела». Сегодня я украла твою жизнь. Я её хранила, чтобы у меня было что показать маме. Один раз. Сегодня.
— Ты её хранила, чтобы испортить мне свадьбу.
— Лена. Свадьбу тебе никто не портил. Ты сама вошла в зал и швырнула в меня букетом. До этого я молчала. До этого я тебе серьги отдала. До этого я тебе ещё доплатила за зал восемнадцать тысяч, потому что у тебя «не хватало». Я могу чек показать. У меня и чек есть.
— Не надо чек.
— Не надо так не надо.
Она долго молчала.
— Что ты теперь сделаешь?
— Ничего. Я уйду. Свадьба — твоя. Артём — твой, если он останется. Мама — наша общая. Я её не забираю. Я просто перестаю быть той, на кого можно списать всё, что у тебя не получилось.
— Это и есть украсть мою жизнь.
Я посмотрела на неё ещё раз. И поняла, что в её картине мира это правда так и звучит. Что отказ обслуживать её версию событий — это и есть кража.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда считай, что украла.
Я повернулась и вышла из зала.
В коридоре я отдала маме телефон.
— Мам, забери себе на сегодня. Я не хочу его смотреть. Если кто-то будет звонить и спрашивать, что случилось, — отвечай как считаешь. Я не прошу тебя меня выгораживать.
— Юль, ты куда?
— Домой. Скулу приложу.
— А свадьба?
— Мам. Ты слышала, что она сказала?
Мама опустила голову.
— Слышала.
— Ну вот. Если они сегодня распишутся — я узнаю от тебя. Если нет — тоже от тебя. Меня сегодня здесь не будет.
Артём стоял у выхода. Он не подошёл. Он только кивнул мне. Я кивнула в ответ.
Я вышла на улицу. Был сентябрь, ветер. Я дошла до угла, села в такси. Назвала адрес. Таксист посмотрел в зеркало.
— Что у вас со щекой?
— Букет уронили.
— Свадьба?
— Свадьба.
Он больше не спрашивал.
Расписались они или нет — я узнала через два дня. Расписались. Артём приехал в загс на следующее утро, сам, без гостей. Мама сказала, что они подписали бумаги и разъехались по разным квартирам. Что Артём забрал свои вещи у Лены в тот же день. Что Лена сидит у мамы и не выходит из комнаты.
Через неделю Лена позвонила мне. Я не взяла. Через десять дней пришло сообщение: «Юль, верни мне восемнадцать тысяч, которые ты якобы за зал доплатила. У меня их нет, я не помню». Я переслала маме чек и Ленин старый перевод — там, где она писала «Юль, скинь восемнадцать, я отдам после свадьбы». Маме. Не Лене.
Мама ответила мне коротко: «Юль, не пиши ей пока. Я разберусь».
Через месяц Артём подал на развод. Подавать на развод после одного месяца брака — это, наверное, какая-то своя статистика. Я не интересовалась.
С Леной мы не виделись полгода. Потом столкнулись у мамы на дне рождения. Она вошла, увидела меня, посмотрела, как будто примеривала, кинуть в меня что-нибудь или нет. Не кинула. Села на свой край стола. За весь вечер мы не сказали друг другу ни слова. Мама ходила между нами с тарелками и делала вид, что так и надо.
В какой-то момент Лена встала, чтобы уйти раньше всех. Уже в прихожей, обуваясь, она сказала маме, громко, чтобы я слышала:
— Это всё она. Если бы не она, мы бы с Артёмом сейчас жили.
Мама посмотрела на неё. Я раньше не видела у мамы такого лица.
— Лена, — сказала мама. — Хватит.
Одно слово. Двадцать лет я ждала это одно слово.
Лена ушла. Дверь закрылась тихо, она специально не хлопнула. Мама вернулась за стол, села рядом со мной и взяла меня за руку. Рука у неё была тёплая.
Я допила чай. Скула давно не болела. Если провести пальцем по тому месту, где попал торец букета, ничего не чувствуется — кожа как кожа. Но я знаю, где это место. И этого мне, оказывается, достаточно.