Прайс я написала от руки, на листке из блокнота в клетку. Прикрепила магнитом к холодильнику, рядом с расписанием дочкиных кружков, и два дня на него не смотрела. То есть, вернее, смотрела, конечно. Каждый раз, когда заходила на кухню за чаем. Но как-то боком, не в лоб.
Я работаю на дому. Уже восемь лет. Комната, которая когда-то была детской, теперь мой кабинет. Лампа, вытяжка, стол, стул для клиента, полка с лаками. Дочь переехала в большую комнату, когда ей исполнилось двенадцать, и мы с мужем решили, что маленькая пусть работает. Муж тогда сказал: временно. Это было восемь лет назад.
Ну, в общем, я долго не поднимала цену. Не потому что не хотела, а потому что боялась. Если честно, я даже не знала, чего именно боюсь. Что уйдут все? Что скажут, что я зазналась? Что перестанут звонить, и комната опять станет просто комнатой с детскими обоями под слоем краски?
Восемь лет я брала одну и ту же сумму. Ну, почти одну и ту же. Два раза поднимала по сто рублей. Первый раз извинялась перед каждой клиенткой лично. Второй раз написала в общий чат и потом три дня проверяла, не отписался ли кто.
Никто не отписался. Но я всё равно потом неделю работала так, будто должна им за эти сто рублей что-то сверху. Дольше держала руки. Тщательнее выравнивала. Предлагала чай, хотя обычно не предлагаю, потому что чай на рабочем столе это риск.
А потом случилась Регина.
Регина ходила ко мне три года. Каждые две недели, как по расписанию. Записывалась всегда на вторник, на десять утра. Приходила в десять двадцать. Каждый раз. Ни разу не пришла вовремя. Я поначалу ждала, потом привыкла и стала закладывать эти двадцать минут. То есть, ну, понимаете, у меня в расписании стояло десять, а я готовилась к десяти двадцати. Как будто так и надо.
Регина садилась, клала руки на стол и сразу начинала говорить. Не спрашивала, как дела. Не здоровалась иногда. Просто начинала. Про мужа, про свекровь, про соседку, которая паркуется не там. Я кивала, потому что мне некуда деться. Руки у неё мои, я их держу, я их обрабатываю, а она говорит.
Я не против разговоров. Многие клиентки разговаривают, и это нормальная часть работы. Некоторым нужно выговориться. Я понимаю. Но Регина не выговаривалась. Регина вещала. Это разные вещи. Когда человек выговаривается, он иногда замолкает и слушает тишину. А когда вещает, тишины не бывает вообще.
И ещё она всегда говорила, что дорого. Не прямо. Не так, чтобы: Нина, у тебя дорого. Нет. Она говорила иначе. Например: ой, а вот у Светки на Авито я видела за восемьсот. Или: а моя племянница делает подружкам бесплатно, представляешь, какая умница. Или просто вздыхала, когда доставала кошелёк. Не громко. Но я слышала.
Я слышала каждый раз.
А потом был случай с Валентиной Павловной. Валентина Павловна ходила ко мне раз в месяц. Тихая женщина, бывшая медсестра, сейчас на пенсии. Она всегда приходила за пять минут до назначенного времени, садилась в коридоре на банкетку и ждала. Даже если дверь в кабинет открыта и я свободна, она всё равно сидела эти пять минут. Я сначала думала, что она стесняется. Потом поняла, что она просто ценит порядок. Привыкла.
Валентина Павловна никогда не обсуждала цену. Доставала деньги, всегда отсчитанные ровно, клала на край стола и говорила: спасибо, Ниночка. И уходила. Однажды я сделала ей чуть длиннее, чем обычно, форму, потому что ей так шло. Она посмотрела, помолчала и сказала: красиво. Одно слово. Мне хватило на весь день.
Так вот. В мае я подсчитала. Просто села вечером, открыла тетрадку, в которой веду записи, и посчитала. Сколько я трачу на материалы. Сколько на свет, потому что лампа работает по шесть часов в день. Сколько на вытяжку. Сколько на перчатки, пилки, жидкости. Сколько стоит моё время, если пересчитать на час.
Получилось грустно. То есть, не то чтобы грустно. Получилось так, что я за восемь лет почти не выросла. Вокруг всё подорожало. Пилки подорожали, гель-лак подорожал, перчатки вообще стали стоить как отдельная статья расхода. А я осталась на месте. Как та банкетка в коридоре, на которой сидит Валентина Павловна.
И я написала этот прайс. На листке в клетку, от руки, синей ручкой. Триста рублей к каждой позиции. Повесила на холодильник. Потом сфотографировала и отправила в общий чат.
Написала просто: девочки, с первого июня новые цены. Без извинений. Без объяснений. Первый раз в жизни.
Муж посмотрел на меня из-за ноутбука и ничего не сказал. Только кивнул. Он вообще немногословный, мой муж. Но этот кивок был такой, ну, как бы это сказать. Не одобрительный и не равнодушный. Он был спокойный. Как будто он давно ждал и наконец дождался.
Первой отписалась Регина. Через сорок минут. Написала: Нин, а чё так резко? Я ответила: время пришло. Она прочитала. Поставила галочку. Больше не писала.
На следующий день отписалась Катя. Катя была из тех, кто всегда просил переделать. Не потому что плохо, а потому что ей казалось, что можно лучше. Вот этот уголок чуть подровнять. А вот тут, кажется, слой неровный. Я переделывала. Молча. Каждый раз. Катя написала: ой, ну тогда я, наверное, поищу пока. Я ответила: конечно. И поставила смайлик. Не знаю зачем. Привычка.
Потом ушла Олеся. Олеся ходила нерегулярно, записывалась за час до визита, опаздывала, отменяла, снова записывалась. Однажды отменила три раза подряд за одну неделю. Я каждый раз переставляла расписание. Олеся написала длинное сообщение о том, что она, конечно, понимает, но ей сейчас финансово сложно, и вообще, Нина, ты же понимаешь. Я ответила: понимаю. Удачи.
Три человека за два дня.
Я сидела на кухне и смотрела на прайс на холодильнике. Клетчатый листок, синяя ручка, цифры столбиком. Мне стало не то чтобы страшно. Мне стало пусто. Как будто из комнаты вынесли мебель, а новую ещё не привезли. Стоишь и не понимаешь, куда сесть.
Муж принёс мне чай. Поставил рядом, не глядя. Он всегда так делает, когда понимает, что говорить не надо. Чай был горячий. Я обхватила чашку обеими руками и сидела.
На третий день написала Валентина Павловна. Коротко: Ниночка, записываюсь на обычное время. Всё. Без вопросов про цену. Без комментариев.
Потом написала Ирина. Ирина ходит ко мне пять лет, каждые три недели. Она сама бухгалтер, работает в строительной фирме. Ирина написала: давно пора, Нин. И отправила сердечко.
Потом Тамара. Тамара написала: ну и хорошо. И записалась на пятницу.
Потом Зоя, Лена, Марина, Света. Одна за другой. Кто-то просто записался. Кто-то написал что-то вроде: поддерживаю. Кто-то ничего не написал, а просто пришёл в назначенный день, сел в кресло и протянул руки.
Знаете, что меня удивило? Не то, что ушли трое. Это как раз было ожидаемо. Где-то внутри я знала. Не формулировала, но знала. Меня удивило другое. Те, кто остался, стали разговаривать иначе.
Не то чтобы они раньше говорили плохо. Но раньше в их голосе было что-то такое, ну, как сказать. Как будто они приходили ко мне и одновременно куда-то ещё. Как будто маникюр это так, по дороге. А теперь они приходили именно ко мне. Садились. Клали руки. Смотрели, как я работаю. Иногда молчали. И это молчание было другое. Не пустое, а спокойное.
Ирина на следующем визите принесла мне кофе. Не растворимый, а из кофейни через дорогу. Я не просила. Она просто поставила стаканчик на полку и сказала: ну, вот. И села.
Тамара, которая обычно болтала без остановки, вдруг стала делать паузы. Не длинные. Секунда, две. Но в этих паузах было что-то. Как будто она вспомнила, что я тоже тут.
А Валентина Павловна на первом визите после повышения положила деньги на стол, как всегда. Ровно отсчитанные. Новая сумма. Без единого слова. Только когда уходила, остановилась в дверях и сказала: ты правильно сделала, Нина. И ушла.
Я потом минут пять стояла и смотрела на дверь. Не потому что расчувствовалась. А потому что Валентина Павловна за три года впервые сказала мне что-то кроме «спасибо» и «красиво». И это оказалось именно то, что мне нужно было услышать.
В июле я пересчитала. У меня стало на три клиентки меньше. И на четыре тысячи в месяц больше. Это без учёта того, что я перестала закладывать двадцать минут на опоздание Регины и перестала переделывать Катины «уголочки». Это время тоже стоило денег. Просто я раньше не считала.
А в августе случилось вот что. Ирина привела подругу. Подруга пришла, села, положила руки на стол и сказала: мне Ирина про тебя рассказывала. Я хочу к тебе постоянно. Я спросила: а что именно Ирина рассказывала? Подруга улыбнулась и сказала: что у тебя тихо.
Тихо.
Я работаю в маленькой комнате, в которой когда-то жила моя дочь. На стене до сих пор видно место, где висел плакат с единорогом, я его закрасила, но тень осталась. Вытяжка гудит негромко. За окном двор, детская площадка, качели скрипят по утрам. Когда я работаю, я обычно молчу. Не потому что мне нечего сказать. А потому что руки заняты, и мне важно делать хорошо.
Оказалось, что это и есть то, за что люди готовы платить. Не лак, не форма, не дизайн. Тишина. Внимание. То, что я смотрю на руки и вижу именно эти руки, а не просто следующие в очереди.
Прайс до сих пор висит на холодильнике. Листок в клетку, синяя ручка. Магнит с надписью «Анапа 2019», мы его привезли из отпуска, когда дочке было четырнадцать. Дочка сейчас уже студентка. Звонит по воскресеньям. Спрашивает: мам, как дела на работе. Я говорю: нормально. Она говорит: ну и хорошо.
Иногда я подхожу к холодильнику за молоком и задерживаюсь. Смотрю на этот листок. Цифры столбиком, моим почерком. Ничего особенного. Просто цена.
Но каждый раз, когда я на него смотрю, я вспоминаю не тех троих, которые ушли. Я вспоминаю кивок мужа. Тот самый, вечерний, из-за ноутбука. Спокойный. Как будто он знал раньше меня.
У моей соседки Аня работает массажисткой в поликлинике. Три года она брала за частный приём столько же, сколько просили практикантки на Авито. Однажды Аня пересчитала свои перчатки за месяц и молча переписала прайс. Если у вас тоже есть цена, которую вы давно не пересматривали, может, расскажете, что вас останавливает?