— Свет, пятьсот есть? Я потом отдам.
Пачку сигарет Толян положил на стойку так, будто это уже залог. Я в этот момент держала ключ от кассового ящика. Холодный, скользкий. Ладонь с утра уже влажная, смена только началась. За воротами гремели листы железа, аппарат попискивал, как больная птичка.
Я Светлана, мне 44, кассир на стройбазе «Авиатор». Шестой год сижу на кассе в «Авиаторе», в Кировском. И рука у меня раньше на такие просьбы шла сама. Не к сердцу, нет. К кошельку.
То двести, то триста, то «до завтра». Раз пять в месяц точно. Михалыч мелочь не донёс, грузчик на обед не рассчитал, а Толян вообще распробовал. Второй год одно и то же: бензин, сигареты, «выручи, Свет».
И я выручала. Из кармана фартука. Из кошелька. Из тех денег, которые и так смешные. Будто у меня не тридцать две тысячи зарплаты, а нефтяная скважина под кассой.
Сегодня с утра и без него всё стояло поперёк. На телефоне — Софка, племянница, прислала фото из Москвы. Ключи на ладони. Белая дверь. Ногти молочные. Улыбка во весь экран.
Купила квартиру. В двадцать четыре. Я экран рукавом протёрла, а рядом лежала бумажка за съёмную хату: 16 тысяч, плюс свет, плюс вода. И чек из ветаптеки за Билловы капли. У него ухо опять потекло.
Я телефон перевернула экраном вниз. И тут Толян со своей пачкой.
Не «доброе утро». Не «как Лера». Сразу: — Пятьсот есть?
Я ещё неделю назад дала бы. Потому что он не чужой. Потому что коробки с плиткой иногда сдёргивал мне со стойки, когда спину ломило. Потому что мог на перекуре подменить на две минуты. Потому что среди своих мелочь вроде как не считают.
Вот на этом «среди своих» нас и доят годами. По-тихому. Как корову, которая и так стоит.
Я ящик не открыла. Просто ладонь сверху положила и сказала: — Не дам, Толян.
Три слова. И всё. Во рту сразу сухо стало, как будто я мешок цемента лизнула.
Он моргнул. — В смысле? — В прямом.
Аппарат пискнул. Я руку не убрала.
— Свет, ты чего. Я ж потом отдам. — Угу. — Когда тебе коробки таскать надо, я таскаю. Когда Колян орёт, я клиентов придерживаю. Нормально же жили. Я смотрела на его сигареты. — Жили. Не в мой карман. — Среди своих так не делают. — А в мой ящик лезть — делают?
Он дёрнул щекой. — Ой, началось. Пятьсот рублей, как будто я у тебя ползарплаты прошу. — У меня тоже не бесконечно. — Понятно. Как помощь принять — свои. Как дать — сразу бухгалтерия. — У тебя жена дома есть. Вот ей и расскажи. — Не переводи. — И не беру.
Он пачку со стойки сгрёб. — Ну и сиди. И уже отходя бросил: — Нашлась. Касса с характером.
Я рот не открыла. Потому что там уже не слова стояли. Там уже всё скопом. И Софкины ключи. И моя съёмная однушка. И Стас когда-то с этим своим «ну что ты начинаешь». И Денис, который тоже умеет попросить так, будто я банкомат в фартуке. Всё сразу.
Дальше день шёл как обычно. Только руки у меня ходили мелко и противно. Не красиво дрожали, не киношно. Просто дрожали.
Мужик в спецовке взял банку краски, я пробила. Бабка пришла за саморезами, я отсчитала сдачу. Десятку уронила, нагнулась, подняла. Ключ всё это время был у меня в кулаке. До вмятины.
На обед Колян кинул беляш из ларька на край стола. — Свет, ешь. А то кусаешься. Я только плечом дёрнула. — Не хочу.
Толян до обеда со мной больше не заговорил. Один раз прошёл мимо стойки так, будто её нет. И меня нет. А это, если честно, хуже, чем когда орут. Когда на тебя орут — ты хоть есть. А тут мимо. Как мимо ведра с песком.
И самое гадкое было не тогда, когда я сказала «не дам». Самое гадкое пришло через полчаса. Я поймала себя на мысли: может, окликнуть его. Сунуть эти пятьсот. Лишь бы не висела между нами эта дохлая тишина.
Он просил у меня второй год. А стыдно почему-то стало мне. Нормально вообще? Вот именно. Нормально, ага.
Я посмотрела на ладонь. От ключа красная полоска. Вот и вся моя храбрость. С отпечатком.
Домой я приволокла обычный набор: запах краски на рукавах, цементную пыль на кроссовках, ноги гудят. Билл ткнулся мордой в пакет. Лера из комнаты крикнула, даже не выходя: — Мам, ты макароны будешь? — Потом.
Я в прихожей сняла один кроссовок и так и застыла. В кошельке лежали те самые пятьсот. Не последние. Но и не лишние. На них Биллу капли взять. Или Лере на пробник кинуть. Или себе молоко, яйца и мёд, чтоб утром опять съесть ложку и поклясться: сегодня без матов. Ага, конечно.
Обычные деньги. Мои.
И тут меня, дурочку, пробило не от Толяна даже. От этой Софкиной фотки. Стою в прихожей, в одном кроссовке, пакет в руке, Билл сопит, и реву из-за чужих ключей. Тихо, чтоб Лера не услышала.
Не потому, что у девчонки квартира. Молодец, купила. А потому, что я сорок четыре года живу так, будто мои деньги всегда чуть-чуть не мои. То детям, то мужику, то «своим», то кому угодно. А себе — потом. Если останется.
Неделя прошла тихо. Не легче. Именно тише. Толян денег больше не просил. Вообще.
Вчера стоит у кассы, ему размен нужен на погрузку. Раньше ко мне бы полез первым. А он через плечо: — Колян, разменяй тысячу.
Я стояла в двух шагах. Он будто специально через меня разговаривал. Колян на меня глянул, потом молча полез в карман.
Я клиенту чек отдала, ящик задвинула ладонью и ключ сразу убрала в боковой карман фартука.
Раньше держала на столе.
Теперь нет.