Номер был незнакомый, и я чуть не сбросила – не люблю чужие звонки, особенно когда мою окно. Рамы деревянные, каждую весну перекрашиваю сама, и краска ещё пахнет, если провести пальцем.
Квартиру я получала при Союзе. Пятиэтажка на Пролетарской, третий этаж, липа под окном: летом как в деревне. Германа растила тут одна, без мужа. Впрочем, это другая история.
Я тренер по художественной гимнастике, работаю в спортшколе с тех пор, как сын пошёл в первый класс. Приземистая, широкая, в серой юбке ниже колена, с отросшими корнями в блонде. Кашляну перед тем, как сказать что-то важное – привычка.
Месяц назад Герман попросил переписать квартиру на него. Что-то про залог и ипотеку, я толком не поняла, но он объяснял терпеливо, потом вздохнул – у него привычка вздыхать перед каждым ответом, с детства – и добавил: «Мам, ну ты же понимаешь». И я поняла. Подписала дарственную, вернулась домой, повесила на кухне полку под книги.
А Светлана – мать моей воспитанницы, юрист – за чаем обронила: «Дарственную, кстати, можно оспорить, есть статья про ненадлежащее обращение с даром». Я отмахнулась. Господи, это же мой сын.
Началось с мелочи, как всегда.
Герман заехал в воскресенье – невысокий, плотный, в дорогих часах, которые подарила Агата. Жена его, Агата, – тонкая, гибкая, с пепельным хвостом и кольцом из бирюзы, которое она вечно крутит на пальце. Улыбается часто, но глаза не двигаются, как у кошки, которая не голодна, но всё равно следит.
Герман прошёлся по комнатам, потрогал батарею, поцокал языком. Сказал, что отопление жрёт слишком много, а он теперь собственник, ему и разбираться. Я заметила, что разбираться он пока не начинал: квитанция за отопление лежала на холодильнике, прижатая магнитом с видом Пятигорска, уже вторую неделю. Герман вздохнул, тяжело и протяжно — мол, я ему жизнь усложняю.
– Мам, а ты не думала пустить жильца? В маленькую комнату. Тебе же легче будет – и доход.
Маленькая комната – это где мой старый шкаф, гладильная доска и пианино, на котором Герман так и не научился играть. Я покупала это пианино, когда сыну было лет семь, таскала через город на грузовичке знакомого, потом полгода копила на настройщика. Пианино давно расстроено, но я иногда открываю крышку и трогаю клавиши, просто так, пальцами, без звука. Рядом, на стене, – фотографии: Герман на выпускном, Герман с первым дипломом, Герман и Агата в загсе. Отдать эту комнату чужому человеку, всё равно что пустить постороннего в детство сына.
– Жильцов не будет, – сказала я и кашлянула. – Я здесь живу, Герман.
Он покрутил запястьем – часы блеснули, красивые, тяжёлые, – и пожал плечами.
– Ну ладно, как хочешь. Только коммуналку я тогда сам разберу, не плати.
Конечно, не разобрал. Через неделю пришло напоминание из управляющей компании, жёлтый листочек в почтовом ящике, я их узнаю на ощупь. Оплатила сама, потому что привыкла: за этой квартирой нужен глаз, и если не я, то никто. Вечером набрала Германа. Не взял трубку. Перезвонил через час: «Ой, мам, закрутился, на следующей неделе точно». Не точно. Ни на следующей неделе, ни через одну. Я заплатила и за тот месяц, и стала понимать, что «сам разберусь» означает «разбирайся ты, но спасибо, что не спорила».
Посуду мыла после ужина: тарелка, кастрюлька, ложка, всё на одного, и вдруг вспомнила фразу Светланы. Вытерла тарелку так, что та заскрипела, поставила в сушилку и подумала: глупости. Это же мой сын, не посторонний.
Но фраза застряла, как заноза, которую не видно, а палец ноет.
Через два дня Герман позвонил сам. Голос был бодрый, деловой. Сказал, что заедет в четверг с каким-то человеком, «по квартирным делам, ничего серьёзного, мам, не бери в голову».
В четверг Герман не позвонил, не предупредил – просто открыл дверь своим ключом. Я была на кухне, чистила картошку, и услышала, как в прихожей кто-то снимает ботинки. Вышла с ножом в руке – не потому что испугалась, а потому что забыла положить.
Герман стоял в коридоре с незнакомым мужчиной. Мужчина был в куртке с логотипом какой-то фирмы, держал планшет и рулетку. Герман кивнул мне, как кивают соседке, – вежливо, но мельком.
– Мам, это Андрей, он по страховке. Нужно замерить площадь, сфотографировать. Ты занимайся, мы сами.
Они прошли в большую комнату. Андрей разматывал рулетку, Герман диктовал что-то в телефон. Я стояла в кухне и слушала, как чужой человек меряет мой дом. Мой. Стены, которые я белила сама, потолок, который красила, стоя на стремянке и вцепившись одной рукой в люстру. Плитку над раковиной я выбирала полдня – голубую, с мелким рисунком, продавщица ещё удивлялась, зачем мне в хрущёвку такую дорогую.
Потом они перешли в маленькую комнату. Я услышала, как Андрей сказал: «А пианино – оно останется?» Герман ответил что-то неразборчивое.
Когда уходили, я встала в коридоре – просто встала, перегородив проход.
– Герман, в следующий раз – звони. Это мой дом, что бы там ни стояло в бумагах.
Андрей заторопился к двери, бормоча «до свидания». Герман посмотрел на меня с недоумением, пожал плечами и вышел следом.
На лестнице меня поймал Юрий – сосед, пенсионер, живёт напротив, знает всех и всё.
– Розочка, а ты что – съезжаешь? Видел, мужик с рулеткой у тебя ходил.
Раньше я бы засмеялась, махнула бы рукой: «Ну что ты, Юрочка, всё хорошо!» А тут промолчала. Стояла на площадке, куда вышла за ними следом, и молчала.
В субботу Герман с Агатой привезли коробки. Три штуки – с книгами, с зимней одеждой, с какой-то посудой. Агата улыбнулась и сказала: «Розочка, можно пока у вас постоит? У нас места нет совсем». Розочка – это она мне. Коробки поставили в маленькую комнату, рядом с пианино, и комната сразу стала чужой, будто её уже заняли.
Вечером я слышала через стенку, как они разговаривали – Герман с Агатой. Они думали, что я на кухне и не слышу, а я вышла в коридор за тапочками.
– Мы же не выгоняем, – говорила Агата, и кольцо с бирюзой, наверное, крутилось на пальце, как всегда. – Мы оптимизируем.
Я дошла до кухни, включила воду и долго мыла руки. Горячей водой, почти кипятком, пока кожа не покраснела. Потом выключила и стояла, глядя на свои мокрые пальцы. Оптимизируем. Надо же, какое слово подобрала.
Уснуть не получилось. Раньше, когда не спалось, я думала о тренировках, о девочках – кому растяжку усилить, кому осанку поправить. А тут лежала и думала о том, что сосед Юрий спросил «съезжаешь?» – и я не сказала «нет».
Звонок раздался во вторник, ближе к обеду. Я как раз вернулась с тренировки, поставила чайник и потянулась за кружкой с отколотым краем, которую не выбрасываю.
– Здравствуйте, это Роза Витальевна? Меня зовут Максим, я риелтор. Герман Олегович оставил ваш адрес, и я хотел уточнить – когда удобно показывать квартиру потенциальным арендаторам?
Я поставила кружку на стол. Медленно, обеими руками, потому что одной бы не удержала.
– Каким арендаторам?
– Ну, Герман Олегович выставил квартиру на Пролетарской на сдачу. Двушка, третий этаж? Он сказал, что жилплощадь свободна, но нужно согласовать время осмотра.
Жилплощадь свободна. Я сидела в этой «свободной» кухне, где голубая плитка, где полка под книги – месяц всего, – и слушала, как риелтор называет мой дом «двушкой на сдачу».
Положила трубку. Чайник закипел и щёлкнул, но я не встала. Сидела и смотрела на рамы, которые красила в этом году. Страховка – он говорил «страховка». А мужик с рулеткой считал метры для арендной ставки. И жилец, которого Герман предлагал «в маленькую комнату», – это были арендаторы вместо меня.
Я встала, взяла телефон и набрала Светлану.
– Свет, помнишь, ты говорила про дарственную?
Она помолчала.
– Помню. Приезжай.
Герман явился вечером – сам, без Агаты. Вошёл в кухню, сел на табуретку, положил ладони на стол и вздохнул.
– Мам, ну ты же понимаешь. Квартира простаивает. Ты одна, тебе много. Можно сдать, а тебе снять что-нибудь поменьше, поближе к работе. Я бы помог.
Поменьше. Поближе. Он бы помог. Мне – снять. Из моей квартиры, в которой я его растила.
– Герман, – голос был ровный, хотя рёбра будто стянуло ремнём. – Ты просил квартиру для залога по ипотеке. А теперь риелтор звонит мне и говорит, что мой дом на сдаче. Ты врал?
Он поморщился – как от неприятного запаха.
– Ну мам, ну не «врал». Планы изменились.
Я посмотрела на него – на мальчика, которому покупала пианино и зашивала школьную форму ночами. Он крутил дорогие часы и говорил «планы изменились». Я не ответила, и он ушёл.
И я впервые подумала: если не сделаю что-то сейчас – завтра здесь будут арендаторы, а я буду «где-нибудь поменьше, поближе к работе».
День рождения Германа был через два дня. Он справлял дома у Агатиной матери – большая квартира, длинный стол, человек пятнадцать гостей. Меня позвали, конечно, – не позвать мать было бы странно, родня спросит.
Я пришла с тортом и с сумкой, торт поставила на стол, а сумку повесила на спинку стула.
Сидели, ели, пили, говорили. Агата крутила кольцо с бирюзой и улыбалась. Герман принимал подарки, благодарил, покручивал часы на запястье, довольный и расслабленный.
Когда убрали тарелки и кто-то предложил тост за маму именинника, я кашлянула. Все посмотрели на меня – привыкли, что я говорю тихо и коротко.
– Спасибо, – сказала я. – Я скажу. Только не тост.
И рассказала. Спокойно, ровно, как на собрании – без крика, без слёз. Как Герман попросил переписать квартиру – «для ипотеки». Как перестал платить коммуналку. Как привёл мужчину с рулеткой – «для страховки». Как мне позвонил риелтор и спросил, когда удобно показывать квартиру арендаторам. Как сын предложил мне переехать «куда-нибудь поменьше».
За столом стало тихо, кто-то опустил вилку, и Агата перестала крутить кольцо.
Я открыла сумку, достала бумаги и положила на стол рядом с тортом.
– Это копия искового заявления. Я подала на отмену дарственной. По закону имею право – ненадлежащее обращение с даром.
Герман побелел. Не покраснел, не закричал – побелел, как стенка за его спиной.
– Мам, – прошептал он. – Ты что делаешь? При всех?
– При всех, – ответила я. – Потому что наедине ты не слышишь.
К весне снег сошёл, и я открыла форточку – впервые за зиму не думая о том, что кто-то скажет «жрёт тепло». Липа под окном ещё не распустилась, но почки набухли.
Квартира вернулась – Светлана довела дело, суд встал на мою сторону. Живу одна. Тренирую девочек, варю суп на одну порцию, к этому привыкла.
Герман не звонит. Переехал к тёще Агаты. Кто-то из гостей рассказал – на работе у него спрашивали, он промолчал. Бирюзовое колечко Агаты больше не мелькает на нашей лестничной площадке. По колечку не скучаю. По Герману – каждый день.
Коробки я вынесла к подъезду в тот же вечер. Он забрал их молча. Пианино стоит в маленькой комнате, и я иногда трогаю клавиши – без звука, как раньше.
А вы бы смолчали – или тоже вытащили правду на свет при всех?