Глава 2
Вертолет тяжело плюхнулся на площадку, гася инерцию. Роман автоматически пробежал по приборам взглядом, снял наушники и выдохнул. Смена закончилась. Шесть часов в небе, два вылета — сначала на поиски заблудившихся грибников (нашли, живые, идиоты), потом на подстраховку скорой в район, куда из-за размытых дорог не могли пробиться машины.
Он устал. Не физически. К физической усталости организм привык за двадцать лет. Выматывало другое. Каждый раз, поднимая машину в воздух, он видел одно и то же — чужое горе. И с каждым годом это горе все сильнее отзывалось в нем личной, кровоточащей болью.
Роман спрыгнул на бетонку, кивнул техничкам, которые уже бежали к вертушке с проверкой, и зашагал к старенькой «Ниве», припаркованной у ангара. Форма липла к телу, под комбинезоном было мокро. Домой. Скорее домой. Там Митя.
Мысль о сыне кольнула привычной виной. Опять он его почти не видел сегодня. Утром только успел отвести в школу (благо школа в поселке своя, начальная), а сейчас уже почти десять вечера. Митя, наверное, спит. Или не спит. В последнее время он стал плохо засыпать, все просил почитать. А Роман не умел читать сказки. Голос срывался, слова казались фальшивыми. Он включал аудиосказку на планшете и уходил курить на крыльцо.
Дорога до поселка заняла полчаса. Темнота, фары выхватывают только кусок асфальта и обочину с пожухлой травой. Роман любил эту дорогу. Здесь можно было ни о чем не думать. Просто вести машину.
Поселок встретил его тишиной и редкими огнями в окнах. Въехав в свой двор, он заглушил мотор и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на дом. Дом был большим. Он купил его три года назад, когда понял, что в квартире в городе они с Митей задыхаются. Думал, здесь будет лучше. Воздух, лес, тишина. А получилось, что они просто переселились в другую клетку. Только клетка эта была больше и с высоким забором.
— Пап! — Митя выскочил на крыльцо, едва заслышав звук мотора. Босой, в одних пижамных штанишках, худенький, с взлохмаченными светлыми волосами.
— Стоять! — рявкнул Роман, выходя из машины громче, чем следовало. — Ноль градусов, а он босиком. Ты чего, теть Зою не слушаешься?
Митя замер на пороге, съежившись. В глазах — испуг и обида. Роман тут же пожалел о своем тоне. Опять наорал. Опять.
Из дома вышла Зоя Ивановна, соседка, которая помогала с Митей. Полная, добродушная женщина лет шестидесяти, она была единственным человеком, которому Роман доверял.
— Орет он сразу, — беззлобно проворчала она, укутывая Митю в плед, который держала в руках. — Ребенок тебя заждался, услышал, выбежал встретить, а ты... Заходите давайте, ужин на плите.
Роман молча прошел в дом. В прихожей пахло щами и пирожками. Скинул куртку, разулся. Митя уже сидел на кухне за столом, натянув плед до подбородка, и смотрел на отца с опаской и надеждой одновременно.
— Ел? — коротко спросил Роман, садясь напротив.
— Угу, — кивнул Митя. — А ты?
— В части поел.
Врал. Во рту с утра не было маковой росинки, только кофе. Но садиться за стол и смотреть, как сын ковыряется в тарелке, было выше его сил.
Зоя Ивановна, понимая, что между ними снова повисло напряжение, вздохнула и поставила перед Романом тарелку щей.
— Ешь давай, герой. Не выдумывай. Я пойду, Роман. Завтра с утра приду, Мишу в школу соберу.
— Спасибо, Зоя Ивановна, — кивнул он.
Когда за ней закрылась дверь, в доме стало совсем тихо. Роман смотрел в тарелку, чувствуя на себе взгляд сына.
— Пап, — тихо позвал Митя.
— М?
— А у нас соседка новая.
Роман поднял голову.
— Какая соседка?
— Справа, — Митя махнул рукой в сторону стены. — Дом, который пустой стоял, там теперь тетя живет. Я видел. У неё машина приехала большая, и дядьки коробки таскали.
Роман поморщился. Соседи — это лишние проблемы. Знакомства, разговоры, вопросы. Справа и слева участки давно пустовали, и его это устраивало. Хотя слева вроде жил какой-то мужик, но он появлялся редко и был так же нелюдим.
— И что? — спросил он без интереса, отправляя ложку в рот.
— Красивая, — выдохнул Митя. — Волосы длинные, рыжие. Прям как у мамы...
Роман поперхнулся. Закашлялся, отодвинул тарелку. Митя говорил о матери редко. Она умерла, когда ему было два года, он её почти не помнил. Осталась только пара фотографий. Рыжая. Точно, у жены были рыжие волосы.
— Мить, — голос Романа стал жестче. — Не надо про соседку. Мало ли кто там поселился. Ты с ней не общайся. Вообще. Понял?
— Но почему? — глаза мальчика расширились.
— Потому что я так сказал. Мы не нуждаемся в чужих людях. Мало ли кто это? Вдруг плохая?
— Она не плохая, — упрямо мотнул головой Митя. — Она улыбалась, когда коробки таскали. И птичек кормила.
Роман устало потер переносицу. У него не было сил на этот разговор. Не было сил объяснять сыну, что в этом мире лучше никому не открываться, потому что каждый, кто приближается, однажды может исчезнуть. Или сделать больно. Или напомнить о том, о чем хочется забыть.
— Иди спать, — сказал он глухо. — Завтра школа.
Митя понуро слез со стула, но в дверях остановился.
— Пап, а ты ко мне придешь? Сказку почитаешь?
Роман посмотрел на сына. Худенькие плечи, опущенная голова. Мальчик, который растет без матери, с отцом, который даже обнять его нормально не может — руки будто деревянные.
— Иди, — повторил он. — Я покурю и приду.
Митя ушел. Роман достал пачку сигарет, но закурить не успел. Взгляд упал на стопку старых газет, которые Зоя Ивановна почему-то хранила на подоконнике. Он сам принес их когда-то из части, для растопки камина, но так и не выбросил.
Верхняя газета была сложена пополам. Виднелась шапка: «Трагедия в небе: детский хор разбился при крушении вертолета». Дата — восемь лет назад.
Роман медленно протянул руку и развернул газету. С фотографии на него смотрели дети. Улыбающиеся, в концертных костюмах. И список погибших.
Он знал этот список наизусть. Каждую фамилию. Каждое имя.
Петрова Анна, 12 лет.
Смирнова Ксения, 11 лет.
Васильева Екатерина, 13 лет.
Морозова Алина, 10 лет...
Роман закрыл глаза. Руки дрожали. Он снова был там, в кабине, когда двигатель начал чихать, когда земля пошла кувырком, когда детские крики ворвались в эфир и оборвались...
Он выжил. Он вытащил троих. Но не всех. Двадцать четыре ребенка и двое взрослых. Двадцать шесть жизней, которые он не смог спасти.
Расследование признало его невиновным — отказ техники, трагическая случайность. Но для себя он был виновен. И эта вина въелась в кости, стала частью его существа.
Роман резко сложил газету, засунул её обратно в стопку и вышел на крыльцо. Закурил, жадно затягиваясь. Холодный воздух обжег горло.
Взгляд скользнул вправо. У соседнего дома горел свет. В окне первого этажа. Мелькнул силуэт — женский, с длинными волосами.
Рыжая.
Сердце дернулось. Роман затушил сигарету и быстро вошел в дом, захлопнув дверь. Он поднялся к Мите, который уже лежал в кровати, натянув одеяло до носа. Глаза у мальчика были открыты, в них блестели непролитые слезы.
— Пап, а почему мы ни с кем не дружим?
Роман сел на край кровати. Хотел соврать, сказать что-то привычное, отстраненное. Но вместо этого положил тяжелую ладонь на голову сына.
— Потому что я боюсь, Мить, — сказал он тихо, впервые в жизни признаваясь в этом вслух. — Боюсь, что если мы к кому-то привыкнем, то снова будет больно.
Митя всхлипнул, прижался к его руке.
— А если не будет?
Роман не ответил. Он просто сидел рядом, гладил сына по голове и смотрел в окно, за которым горел свет в доме новой соседки.
Той, чью сестру он убил восемь лет назад.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ