— Мам, на майские поживёшь у Лены, у нас ремонт.
Тамара Сергеевна поправила гипс на правой руке. Сын стоял в дверях её квартиры в Пионерском, в кроссовках, не разуваясь, как будто заскочил на минуту. За окном — серый екатеринбургский апрель, мокрый асфальт, голые тополя.
— У меня же ремонт, Антош. Стояк меняют.
— Ну вот именно. К Лене и поедешь. Я договорился.
Договорился. Не спросил — договорился. Тамара Сергеевна посмотрела на свою сумку, заранее собранную на тумбочке — она думала, поедет к племяннице в Берёзовский, та сама звонила, звала. Но Антон поставил перед фактом, и спорить с гипсом на руке, с таблетками от давления, с шестьюдесятью четырьмя годами было уже трудно.
— Хорошо, — сказала она. — Поехали.
В трёшке в Академическом её ждали. Лена встретила в дверях, в шёлковом халате цвета фуксии, с массивными золотыми кольцами на пухлых пальцах. Поцеловала воздух у щеки.
— Тамара Сергеевна, проходите. Тапочки я вам в гостевой поставила, чтоб не путались с нашими.
— Спасибо, Леночка.
— И ещё. — Лена улыбнулась той улыбкой, которой улыбаются клиентам в страховой, когда отказывают по выплате. — Кирилл сейчас в активной фазе подготовки к ВПР. Вы уж постарайтесь его не отвлекать. Он у нас перегружен.
— Я постараюсь.
Антон в это время «изучал узор на ламинате» — стоял в коридоре с сумкой матери в руке и смотрел в пол. Потом отнёс сумку в гостевую и сразу ушёл в кабинет. Дверь закрыл.
Тамара Сергеевна села на край дивана в гостевой. Комната была чужая, бежевая, с фотообоями — какой-то парижский балкон с геранью. На тумбочке стояла рамка: Лена, Антон, Кирилл, все в одинаковых белых рубашках, на фоне моря. Тамары на снимке не было — её туда не звали.
Восемь лет назад она проводила мужа. Ещё через год Антон женился. Ещё через три Тамара продала гараж покойного Сергея и сняла со своего вклада — всё, что копилось с девяностых, на «чёрный день». Один миллион восемьсот тысяч. Отдала сыну на первый взнос за эту самую трёшку. Без расписки. «Семейные деньги, Антош, какая расписка». Лена тогда обняла её и сказала: «Мама, вы наш ангел». Мама. Не Тамара Сергеевна.
С тех пор «мама» постепенно превратилось обратно в «Тамару Сергеевну».
К ужину собрались на кухне. Стол был накрыт на четверых, но Лена расставила тарелки так, что Тамара Сергеевна оказалась с краю, у самой стены, у батареи. Кирилла — одиннадцатилетнего, в наушниках, с телефоном в руке — посадили между мамой и папой.
— Кирюш, наушники сними за столом.
— Угу.
Не снял. Лена не настояла.
— Тамара Сергеевна, вам котлету или рыбу?
— Котлету, спасибо. Кирюша, а ты что будешь, внучек?
— Кирилл не ест котлеты, — быстро сказала Лена. — У нас по средам рыбный день. Я Кириллу всегда рыбу даю, для мозга, перед школой.
— А я не помню, чтоб у вас по средам рыбный день был. Когда я в декабре приезжала, котлеты были.
— Тамара Сергеевна. — Лена положила вилку. — Вы знаете, я очень не люблю, когда мне комментируют, как я кормлю своего ребёнка.
Антон в это время очень внимательно ел салат. Очень внимательно.
— Я не комментирую, Лен. Я уточняю.
— Ну вот не надо уточнять. Хорошо?
— Хорошо.
«Ясно» Тамара Сергеевна проглотила вместе с котлетой. Котлета была суховата. Лена клала в фарш мало хлеба — экономила, что ли.
На второй день её тапки переехали. Утром Тамара Сергеевна вышла в коридор — а её войлочных, тёплых, удобных, с разношенным задником, у двери не было. Стояли Ленины розовые с помпонами и Антоновы клетчатые. Своих она нашла в гостевой, у двери, аккуратно поставленных носом к стене.
— Лен, а что тапки переехали?
— Ой, Тамара Сергеевна, я просто навожу порядок в прихожей. У нас же гости иногда. Неудобно, когда чужая обувь у всех на виду.
Чужая.
— Поняла.
На третий день была история с холодильником. Тамара Сергеевна купила в «Магните» — ходила сама, гипс гипсом — упаковку творога, баночку сметаны и пачку печенья для Кирилла, мармеладного. Положила в холодильник. Вечером открыла — печенья нет.
— Лен, я печенье купила, мармеладное, для Кирюши.
— А мы не едим мармеладное. Там пальмовое масло. Я Антону отдала, на работу.
— А меня спросить?
— Тамара Сергеевна, ну это же холодильник общий, пока вы у нас. Я думала, вы для всех купили.
«Для всех». Тамара Сергеевна поставила чашку. Налила воды из фильтра. Выпила.
— Поняла, Лена. В следующий раз буду подписывать.
— Ой, ну зачем сразу подписывать. — Лена засмеялась. — Что мы, в общаге?
Антон в этот момент проверял в телефоне почту. Статус «в сети» у сына сегодня горел не переставая, а вот глаза от экрана он не поднимал.
На четвёртый день Тамара Сергеевна услышала разговор.
Дверь в ванную она прикрыла, но не плотно — гипс мешал. Села на крышку унитаза, отдыхала: давление мотало. За стеной, на кухне, говорили вполголоса, но громкая связь у Лены была включена — она в это время мыла руки и держала телефон рядом с раковиной.
— Антон, я больше не могу. Она мне вчера в холодильник полезла. Печенье какое-то детское купила, типа я Кирилла не кормлю.
— Лен, она же из лучших побуждений.
— Из лучших! Антон, она мне комментирует, как я кормлю своего ребёнка, в моей квартире. Это уже не лезет ни в какие ворота. Я понимаю, гипс. Но мы же договаривались — на майские. А она тут как у себя дома расселась. Тапки её, печенье её, разговоры её.
— Хорошо. Я что-нибудь придумаю.
— Придумай, Антош. А то я сама придумаю, и тебе не понравится.
Тамара Сергеевна сидела на крышке унитаза и смотрела на новую плитку — не свою, чужую, светло-серую с разводами. «В моей квартире», — сказала Лена. В той квартире, на первый взнос которой Тамара Сергеевна выложила миллион восемьсот. В квартире, за которую Лена и Антон до сих пор платили ипотеку, потому что без её денег им бы и взноса не хватило, и Сбер бы их не одобрил.
Миллион восемьсот. Гараж Сергея — девятьсот. Вклад — девятьсот. Она тогда два месяца ходила по нотариусам, по оценщикам, по покупателям, ездила на трамвае с Уралмаша на Эльмаш, торговалась с мужиками за гараж до последней десятки. И отдала. Без расписки.
«Уже расплатились вниманием», — наверное, так это у Лены называется.
На пятый день Антон подошёл к ней утром. Тамара Сергеевна пила кофе у окна.
— Мам, у тебя ванная-то готова уже. Я Михалычу звонил, он сказал, в среду закончили. Давай я тебя завтра отвезу. А то ты тут сидишь, скучаешь.
— Завтра?
— Ну да. Чего тянуть. У тебя же дома лучше. Своё всё.
Тоном диспетчера. Не сына — диспетчера автопарка, который перенаправляет машину со стоянки на стоянку.
— Хорошо, Антош. Завтра так завтра.
— Ну вот и славно. Я в десять заеду.
Он чмокнул её в макушку и ушёл собираться на работу. Чмок этот был такой — формальный, как печать в паспорте.
Тамара Сергеевна допила кофе. Кружка была не её — Ленина, с надписью «Boss Lady» на боку.
Перед отъездом Лена устроила прощальный ужин. На столе стоял торт из «Пятёрочки» — «Прага», 320 рублей, ценник Лена не оторвала, он так и висел на ленте. Кирилл сидел в наушниках. Антон разливал чай.
— Тамара Сергеевна, мы вам так благодарны, что вы у нас погостили, — сказала Лена. — Кирюше было так приятно с бабушкой пообщаться.
Кирюша из наушников не вынырнул.
— Мне тоже было приятно, Лена.
— И вы знаете, я подумала. — Лена положила Тамаре Сергеевне кусок торта на тарелку. — Может, нам как-то график составить? Ну, чтобы вы приезжали, скажем, раз в две недели, на выходные. По субботам. А то когда непредсказуемо — тяжело же. И вам, и нам. Кирилл планирует свой день, у него же кружки, репетиторы.
— График.
— Ну да. Так удобнее.
— Раз в две недели?
— По субботам. С двенадцати до пяти, например. Я Кирюшу освобожу от английского.
Антон в это время мешал ложкой сахар в пустой чашке. Сахар уже растворился минуты три назад, но он мешал.
Тамара Сергеевна положила вилку. Не уронила, не швырнула — положила. Аккуратно, на край тарелки, рядом с куском недоеденной «Праги».
— Леночка, — сказала она ровно. — А миллион восемьсот, который я в две тысячи восемнадцатом году за вашу квартиру внесла — это в графике как считается? Раз в две недели по субботам с двенадцати до пяти — это сколько лет мне ещё ходить, чтобы отработать?
Тишина встала такая, что слышно было, как у Кирилла в наушниках бубнит блогер.
Лена открыла рот. Закрыла. Кусок торта на её вилке поехал и шлёпнулся обратно в тарелку.
— Тамара Сергеевна, я не…
— Я не закончила. Деньги я подарила. По закону — невозвратно, я узнавала. Так что не переживайте, я не за деньгами пришла. Я просто хотела уточнить — в графике с двенадцати до пяти я внука вижу как кто? Как бабушка или как репетитор по русскому? Чтоб я знала, какие материалы готовить.
— Мама. — Антон поднял глаза от чашки. Впервые за вечер. — Ну ты чего.
— А ничего, Антош. Я уточняю. Лена не любит, когда уточняют, я помню. Но в этот раз уточню.
Антон встал из-за стола. Сказал: «Я покурю», — хотя не курил уже шесть лет. Вышел на балкон. Закрыл за собой стеклянную дверь.
— Тамара Сергеевна. — Лена попыталась улыбнуться. — Вы меня не так поняли. Я же не имела в виду…
— Я всё поняла правильно, Лена. У вас плохо слышно — у меня хорошо. Завтра в десять Антон меня отвезёт. Графика составлять не надо. Я сама позвоню, когда соберусь.
Она встала. Прошла в гостевую. Положила в сумку зубную щётку, ночную рубашку, упаковку таблеток от давления. Сумку закрыла одной рукой, неудобно, но закрыла.
Кирилл наконец-то снял наушники и спросил у матери:
— А чего бабушка уходит? Завтра же.
— Завтра, Кирюш, завтра. Доедай торт.
Утром Антон отвёз её в Пионерский. Молча. В машине играло радио — что-то про пробки на Серовском тракте. У подъезда он помог донести сумку до двери, поставил на коврик.
— Мам, ну ты это… не обижайся на Ленку. Она устала просто.
— Не обижаюсь, Антош.
— Я в воскресенье заеду, ладно?
— Как хочешь.
Она закрыла дверь. Прошла в кухню. В квартире пахло свежей плиткой и затиркой — Михалыч действительно всё закончил. Ванная блестела. Чужая, новая, серая в разводах — точно такая же, как у Лены, как будто специально подобрали.
Тамара Сергеевна поставила чайник. Села у окна. На подоконнике стоял её фикус — за неделю никто его не поливал, листья обвисли. Полить она пока не могла — гипс. Полила левой рукой, кое-как, расплескала на пол. Пол вытерла ногой через тряпку.
Через две недели позвонил Антон.
— Мам, у Кирюхи день рождения в субботу. Двенадцать лет. Лена пельмени лепит, торт заказали. Приедешь?
Тамара Сергеевна посмотрела на гипс — его снимали в среду. Посмотрела на ежедневник — в субботу у неё были Соня и Артём, два новых ученика, девятый класс, ОГЭ по русскому. Соня платила полторы тысячи за полтора часа, Артём — тысячу триста.
— В этот раз нет, Антош. Поздравлю по телефону. Передай Кирюше от меня конверт, я в пятницу занесу к подъезду, отдам консьержке.
— Мам, ну как так. День рождения же.
— Так, Антош. В этот раз так.
Она не стала объяснять — почему. Раньше бы стала. Раньше бы извинялась полчаса, оправдывалась учениками, давлением, гипсом, погодой. Сейчас положила трубку и пошла наливать чайник второй раз.
Через три недели Тамаре Сергеевне позвонила Зинаида Павловна — соседка по подъезду, та самая, у которой невестка работает в одном офисе с Леной, в страховой.
— Том, ты слышала? У Ленки твоей, говорят, на работе проверка. По выплатам что-то нашли, не то она оформила, не то занизила. Моя Светка вчера говорила — премии лишили квартальной и аттестацию назначили. Ходит, говорят, чёрная.
— Не слышала, Зин. Спасибо, что сказала.
— Ну ты держись. Антону-то передай.
— Передам.
Не передала. Антон позвонил сам через четыре дня — спрашивал, не нужно ли чего из аптеки. Голос у него был усталый. Про Лену не сказал ничего. Тамара Сергеевна тоже не спросила.
К Кириллу она съездила в июне, на каникулы. Сама позвонила, сама договорилась — с утра, на два часа, чаю попить. Лена была на работе. Кирилл показал ей новый велосипед, Тамара Сергеевна привезла ему книгу — «Денискины рассказы», старое издание, она в букинистическом нашла. Внук обрадовался, обнял. Через два часа она встала, попрощалась и уехала на трамвае.
В «Калининце» она записалась в бассейн — по понедельникам и четвергам, с восьми утра. По русскому теперь занималась с тремя учениками — Соню, Артёма и ещё девочку с Уралмаша, Дашу, по средам. Кофе она стала пить в восемь, не в семь — на час позже, чем раньше. На столе у окна.
Конверт с детским рисунком Кирилла — он ей нарисовал на день рождения в апреле, ещё до всего — она убрала в нижний ящик комода. Ящик задвинула до конца.
