— Без меня внука не отдам! Совсем умом тронулась — мать в больнице, а она ребёнка трясёт!
Марина опустила пакет с яблоками на пол прихожей. Шестой этаж хрущёвки в Уралмаше, дверь нараспашку, в проёме — Лидия Андреевна в халате с маками, ноги в войлочных тапках на босу ногу. За её плечом, в комнате, мелькнула макушка Тёмы.
— Здравствуйте, Лидия Андреевна, — сказала Марина. — Я за сыном.
— А я тебе не отдам. Куда ты его повезёшь — швы ещё не сняли, по тебе же видно, что еле стоишь. Заходи давай, не на лестничной клетке же разговаривать.
В прихожей пахло жареной картошкой. Марина машинально отметила: пахло, а раньше у свекрови всегда воняло корвалолом и валидолом, на этот запах она когда-то ушла с похорон мужа, не выдержав. В кармане лежала папка — заявление в опеку, написанное вчера прямо в палате, на коленке, шариковой ручкой медсестры.
— Тём, иди сюда, маму поцелуй, — крикнула свекровь в комнату. — Только не виси на ней, у неё там зашитое.
Тёма выскочил в коридор — в спортивках с лампасами, которые Марина не покупала, в новой футболке с динозавром, тоже не её. Обнял за бедро, ткнулся макушкой. Марина положила руку ему на голову.
— Привет, мам. А мы с бабушкой вчера в зоопарк ходили. Там тигр зевал.
— Молодец, — сказала Марина. — Иди собирайся, поедем домой.
— Никуда вы сейчас не поедете, — отрезала Лидия Андреевна и пошла на кухню. — Ужин на столе. Сядешь, поешь, потом разберёмся. Тёма, мой руки.
Марина прошла за ней. На кухне — клеёнка в подсолнухах, на плите сковорода с картошкой, рядом — три тарелки. Три. На холодильнике висел лист А4, расчерченный фломастером: «ПН — школа, продлёнка, бассейн. ВТ — школа, шахматы. СР — школа, английский с Ольгой Петровной». Дальше Марина читать не стала. На дверце холодильника, ниже, висел второй лист, поменьше: «ТЁМА НЕ ЕСТ: варёный лук, помидоры с кожурой, рыбу с костями, манку».
Манку он не ел с трёх лет. Марина об этом ни разу свекрови не говорила.
— Доверенность ты мне сама в позапрошлом году оформила, — сказала Лидия Андреевна, не оборачиваясь, помешивая в сковородке. — На случай если в командировку или ещё что. Школа меня по ней и отпустила за Тёмой. Документ нотариальный, действующий, я не воровала.
— Я помню.
— А раз помнишь — садись, ешь. С больницы прямо?
— С больницы.
— Анализы дали?
— Дали.
— Швы через сколько снимать?
— Через неделю.
— Значит, неделю он у меня поживёт, — сказала Лидия Андреевна, поставила сковородку на подставку и наконец повернулась. — Тебе сейчас не до ребёнка, тебе самой себя поднять надо. А я медсестра сорок лет.
— Бывшая медсестра.
— Бывших медсестёр не бывает, как бывших ментов.
Марина села. Не потому что согласилась — потому что после двух недель капельниц и одной операции стоять было правда тяжело, а садиться на стул в чужой кухне ей хотелось меньше всего, и именно поэтому она села: чтобы свекровь не подумала, что она боится здесь садиться.
Тёма прибежал из ванной, плюхнулся на табуретку, схватил вилку.
— Бабуль, а компот?
— В кружке, на подоконнике остывает. Не лезь руками.
Тёма потянулся, не вставая, достал кружку — синюю, с медведем, которую Марина помнила из своего детства у себя дома. Свекровь, видимо, купила такую же. Или нашла на барахолке. Марина не спросила.
Она смотрела, как сын ест. Как он берёт хлеб без спроса, как макает корку в подливу — у Марины дома хлеб макать было не принято, она шипела «не свинячь», а тут — пожалуйста, бабушка только подвинула к нему хлебницу.
В сумке лежало заявление в опеку. На две страницы. С формулировкой «самоуправно удерживает несовершеннолетнего, ввела в заблуждение администрацию школы».
— Тётя Лида, — сказала Марина. — Мне с вами поговорить надо. Тёма, ты доешь и пойди мультики посмотри.
— А я уже доел почти.
— Доедай не почти.
Сын послушно ткнул вилкой в последний кусок. Лидия Андреевна налила Марине чай в белую чашку с золотым ободком — точно такую же, как у Марининой матери на даче, и от этого совпадения Марине стало почему-то противно.
— Говори, — сказала свекровь, садясь напротив. — Только тихо, он за стеной всё слышит.
— Доверенность нужно отозвать.
— Отзывай. Это твоё право.
— И больше без моего ведома вы Тёму ни откуда забирать не будете.
— Не буду.
— И в школу к нему ходить...
— Слушай, — перебила Лидия Андреевна. — Ты в реанимации лежала, тебя из аппендикса в перитонит унесло, тебе медсестра звонила в шесть утра, у Тёмы школа в восемь. Что мне было делать — оставить семилетнего одного в квартире? Соседке свистнуть? Я взяла доверенность, поехала, забрала. Ты можешь меня сейчас сжечь глазами, но если бы я не приехала, его бы передали в социальную службу до твоего выхода. Это раз. Ты меня три года в подъезд не пускала. Это два. Я пришла, потому что выхода не было. А теперь — отзывай.
Марина молчала. Чай был горячий, она держала чашку обеими ладонями.
— Я завтра поеду к нотариусу, — сказала она.
— Поезжай.
— И заберу Тёму послезавтра.
— Забирай. Я тебе всё его соберу.
Лидия Андреевна встала, отнесла свою тарелку в раковину, открыла кран. Вода шумела. Спина в халате с маками была прямая, как у всех бывших медсестёр.
В этот момент у Марины зазвонил телефон. Подруга Света, из салона связи, где Марина работала.
— Марин, ты дома? Я сейчас заеду, привезу твои больничные документы, мне их Леночка с регистратуры передала.
— Я не дома. У свекрови.
— У свекрови?! — Света явно забыла, что Марина свекровь три года называла иначе. — Ты же её на дух не переносишь. Ладно, я тогда тебе на работу занесу, в понедельник, ок?
Марина не успела ответить — Лидия Андреевна выключила воду. Слышимость на кухне была идеальная.
— Слышь, Марин, — продолжала Света в трубке. — А правда говорят, что твоя свекровь Тёму из школы прямо силой?
— Не силой.
— А Танька Воробьёва говорила — силой. Что бабка приехала, документ сунула, забрала. Ты с ней судиться будешь?
— Я перезвоню.
Марина положила телефон экраном вниз. Лидия Андреевна вытерла руки кухонным полотенцем в горошек. Не повернулась.
— Танька Воробьёва — это завуч?
— Да.
— Понятно. — Лидия Андреевна повесила полотенце на крючок. — Я тебе постелю в проходной, на диване. Тёме у меня в комнате. И знаешь что — ложись, как поешь. Тебе спать надо.
— Я домой поеду.
— На какой? На метро со швами? Ты с ума сошла. Я постелю.
Марина не ответила. Сил спорить не было совсем.
Постелила свекровь быстро, по-больничному: простыня с резинкой, наволочка, тонкое одеяло. Подушка пахла каким-то старушечьим порошком, не «Ариэлем», а из тех, что бабки до сих пор покупают на развес. Тёма пришёл, обнял, ушёл к бабушке смотреть мультик про щенков на её допотопном планшете.
Марина легла. Заявление в опеку лежало в сумке у дивана.
Заснуть не получилось. В голове стучало одно: «доверенность отозвать, забрать, увезти». Через час, когда из комнаты свекрови перестало доноситься «гав-гав» и щёлкнул выключатель, Марина встала.
Документы на квартиру у неё были своих, но Марина почему-то подумала: а вдруг свекровь и копию свидетельства о наследстве хранит, ведь после смерти мужа все бумаги через неё проходили. Шкаф в проходной комнате, тёмный, полированный, советский, скрипнул дверцей. Папки с надписями: «Коммунальные», «Пенсия», «Медицина», «Лёшины».
Лёшины. Это её сын. Покойный муж Марины.
Марина потянула за корешок и достала папку. В ней — копия свидетельства о смерти, копия наследственного дела, старые квитанции. И под всем этим — общая тетрадь в клеточку, девяносто шесть листов, обёрнутая в полиэтилен.
Марина открыла.
«15 марта. Сегодня видела Тёму в окно школы. Он стоял в раздевалке, искал второй ботинок. Нашёл. Ушёл».
«18 марта. Купила машинку красную, как он любил. Положила в шкаф. Отдам, если позовут».
«22 марта. Шёл с матерью из садика. Я стояла за киоском у „Магнита“. Посмотрела минуту. Он смеялся — значит, всё ничего».
«4 апреля. Звонила в школу, спросила, как успехи. Сказали — нормально. Имя не назвала».
Дальше — три года. Каждые два-три дня. Иногда — пустые страницы, иногда — по две записи в день. Марина листала, не открывая ноутбука, при тусклом свете торшера. Где-то на середине тетради между страниц торчала бумага.
Марина её вытащила.
Заявление об отказе от супружеской доли в наследстве после смерти Алексея Геннадьевича Воробьёва в пользу несовершеннолетнего Артёма Алексеевича Воробьёва. Нотариально заверено. Дата — через полтора месяца после похорон. Подпись — Лидия Андреевна Воробьёва.
Полквартиры. Свекровь имела право на половину супружеской доли в двушке, и тихо, без слова, отказалась в пользу внука. Марина об этом не знала. Нотариус тогда ей сказал «всё оформлено, наследников двое — вы и сын», она расписалась и ушла, не вникая. У неё в голове было «не дышать рядом со свекровью», и всё.
Ипотека, которую Марина дотягивала эти три года из своей зарплаты в салоне связи — тридцать восемь тысяч в месяц при её сорока двух — была на квартиру, в которой свекровь могла бы сейчас жить на правах половины. И не жила. И не претендовала.
Марина закрыла тетрадь. Положила обратно в полиэтилен. Заявление вернула между страниц. Папку поставила на место.
Села на диван. Сумку с заявлением в опеку поставила на колени.
В коридоре скрипнула половица. Лидия Андреевна, в халате, прошла на кухню, не заглядывая в проходную. Налила себе воды из чайника, выпила, вернулась. Дверь её комнаты тихо закрылась.
Марина сидела до утра.
Утром свекровь встала в шесть. Марина — раньше, но не вставала с дивана, просто лежала с открытыми глазами. На кухне зашумел чайник.
— Иди, чай готов, — сказала Лидия Андреевна, не глядя в проходную.
Марина пришла. Села. Чашка с золотым ободком уже стояла.
— Тёма ещё спит, — сказала свекровь. — Пусть. Суббота.
— Тёть Лид.
— Что.
— Вы почему отказались от доли.
Лидия Андреевна не повернулась. Резала хлеб. Хлеб был вчерашний, она его подсушивала на сковородке без масла, чтобы был как сухарь.
— А ты в папке рылась.
— Рылась.
— Ну рылась, и рылась. Я её не прятала. На видном месте лежит, кто захочет — найдёт.
— Вы почему отказались?
— А зачем мне твоя квартира. У меня своя есть. Однушка, тридцать четыре метра, я тут одна, мне хватит. А Тёме расти.
— Но это полквартиры. Это деньги. Сейчас она миллионов девять стоит.
— Девять с половиной, — поправила Лидия Андреевна. — Я смотрела на сайте.
Помолчали.
— Я твою мать на похоронах поняла, — сказала свекровь, ставя сковородку с сухарями на стол. — Она тоже не плакала. У вас в роду, наверное, тоже так — кричим внутрь. У нас в роду — так. Я когда первого родила, в девятнадцать, он трое суток прожил. Жёлтенький был, ничего не сделали. Я в роддоме не плакала. Мне моя свекровь тогда сказала: «Бесчувственная, не мать». И с тех пор со мной двадцать два года не разговаривала. До смерти. Только в больнице, когда уже всё.
Марина смотрела в чашку.
— Поздно, — сказала свекровь и придвинула ей сухарь. — Ешь, у тебя гастрит начнётся от твоих больниц.
— Поздно? — повторила Марина.
— Что поздно?
— Вы сказали «поздно».
— Я про свою. Что поздно она ко мне на похоронах руку протянула. А не про тебя. Ты — вовремя.
Марина положила сухарь обратно на тарелку. Подняла глаза.
— Я отозвать доверенность не поеду.
— Поезжай, я же говорю — твоё право.
— Я не поеду. Я её оставлю.
Лидия Андреевна впервые за всё утро посмотрела на неё прямо. Сухарь, который она держала в руке, не донесла до рта — опустила обратно на доску.
Один жест.
— Тёма у вас будет, когда мне на смену во вторую, — сказала Марина. — По средам, если согласитесь, — английский с Ольгой Петровной у вас же ближе. И в субботу — как захочет. А ключ от нашей квартиры я вам дам.
— Не надо ключ.
— Надо. Будете приходить, когда меня нет.
— Не буду приходить, когда тебя нет.
— Будете, если я попрошу. — Марина встала. — Я Тёму сейчас разбужу, пусть со мной позавтракает. И поедем домой. А в среду я его привезу.
Лидия Андреевна кивнула. Один раз. Сухарь так и лежал на доске.
Через две недели Марина сняла швы. Доверенность не отозвала. Заявление в опеку порвала ещё в субботу утром, в подъезде свекрови, перед лифтом — порвала и сунула в железную урну, в которой соседи гасили окурки.
Свету с работы пришлось одёрнуть — та продолжала рассказывать в курилке у салона, как «Маринкина свекровь силой ребёнка увезла». Марина сказала коротко: «Свет, заткнись, пожалуйста. Не было такого». Света поджала губы и перестала, но обиделась — стала ходить курить с другой девочкой, Катей из соседнего салона. Марине было всё равно.
Завуч Татьяна Сергеевна Воробьёва, через которую и пошёл слух, при встрече в школе сделала вид, что Марину не помнит. Марина — что Татьяну Сергеевну тоже.
Лидия Андреевна по средам приезжала на трамвае, привозила Тёме творожную запеканку в стеклянной банке, ела с ними борщ, уезжала в восемь. Ключ от квартиры взяла, но ни разу не воспользовалась — звонила в дверь, как чужая. Марина один раз сказала: «Тёть Лид, ну заходите сами, у вас же ключ». Лидия Андреевна ответила: «Я не привыкла без приглашения». И всё.
Через полгода, в декабре, Марина забирала Тёму после продлёнки. У школьной раздевалки сын с одноклассником, толстеньким Серёжей в красной куртке, обсуждал что-то важное про новогодний концерт.
— А моя бабушка сказала, что придёт, — говорил Серёжа. — Ты свою позовёшь?
— У меня две мамы, — сказал Тёма, застёгивая молнию на шапке. — Просто одна старая. Она тоже придёт.
Марина стояла за углом, у стенда с расписанием. Сын её не видел.
Она не вмешалась. Дождалась, пока он сам её заметит, помахала, повела домой.
Вечером позвонила Лидии Андреевне. Сказала: «Концерт двадцать пятого, в шесть. Тёма вас зовёт».
— Я приду, — ответила свекровь. — Что надеть.
— Что хотите.
— Я в синем платье приду. В шкафу висит, ни разу не надевала.
— Хорошо.
Марина положила трубку. Достала из ящика стола нотариальную доверенность. Перечитала срок действия — три года, истекает в апреле. Положила обратно.
В ежедневнике на апрельской странице написала: «Продлить доверенность на Л. А. Бессрочно».
