— Ну поздравляю. Хорошо устроилась.
Раиса Дмитриевна встала, не глядя на Ольгу, и прикрыла за собой дверь нотариальной конторы — тихо, как закрывают холодильник на чужой кухне. Нотариус кашлянул и перевернул лист. Ольга сидела на стуле напротив, держа на коленях сумку с лекарствами для сына, и смотрела в окно на серую Звездинку, по которой шёл троллейбус с рекламой «Магнита».
— Продолжим, — сказал нотариус. — Здесь подпись матери несовершеннолетнего наследника.
Ольга расписалась. Ручка была тяжёлая, с золотой полоской — нотариальная, для важных бумаг.
Месяц назад в этой же позе она сидела у кровати свёкра в Сормово. Виктор Петрович лежал на боку, левая рука после инсульта не слушалась, и Ольга меняла ему памперс — деловито, как меняла памперсы в реанимации двадцать лет подряд. Свёкр смотрел в стену и говорил про окуня, которого он поймал на Горьковском в восемьдесят шестом, и которого жена не дала зажарить, потому что «вонять будет на весь подъезд». Историю про окуня Ольга знала наизусть. Кивала.
Раиса Дмитриевна заглядывала в комнату два раза в день. Утром — перед сменой в торговом центре, вечером — после. Спрашивала с порога:
— Ну как тут наш герой?
И уходила к телевизору. Герой лежал. Ольга мыла.
В марте соцработница, тётя Люда из собеса, в коридоре, поправляя клеёнчатую сумку, сказала вполголоса:
— Оль, ты не серчай, я тебе по-человечески. Раиса-то ваша с риелтором уже разговаривала. Меряла шагами комнаты. Спрашивала, сколько такая трёшка в Сормово на вторичке, если без ремонта.
Ольга кивнула. Достала из кармана халата ампулу пирацетама, постучала ногтем по горлышку. Свёкр в комнате что-то спросил про чай.
— Иду, Виктор Петрович, — сказала Ольга. И пошла.
Трёшка на улице Коминтерна, шестьдесят восемь метров, кирпич, четвёртый этаж. Купил Виктор Петрович в девяносто шестом, на свои — работал начальником цеха на «Красном Сормове», когда «Красное Сормово» ещё было заводом, а не складом для маркетплейса. Андрей, муж Ольги, прописал её и сына сразу после свадьбы — Виктор Петрович тогда хмыкнул, расписался, ничего не сказал. Раиса Дмитриевна сказала много, но в другой комнате и шёпотом, который Ольга не слышала, но слышали стены.
Андрей умер три года назад. Сорок два года, инфаркт, в подъезде, не дошёл до лифта. Завещания не оставил — какое завещание в сорок два. Ольга осталась в трёшке с сыном-восьмиклассником и свекровью, которая со дня похорон начала каждое утро говорить за завтраком:
— Ну, голодранка, чай твой допила? Кружку за собой помыть не забудь, это моя кружка, из моего сервиза.
Кружка была общая. Сервиз — общий. Воздух — и тот не очень.
Год назад Раиса Дмитриевна сказала в кухне, на повышенных, при сыне Ольги, который сидел и делал уроки:
— Тебе тут уже ничего не светит, ясно? Это наше с отцом. Ты тут никто. Жди, когда мы помрём, может тогда сообразишь, что приличия требуют съехать.
Сын тогда поднял голову от тетрадки, посмотрел на бабушку и снова уткнулся. Ольга налила в свою — в свою — кружку воды. Сказала:
— Ясно.
И ушла на смену.
Сейчас, в нотариальной конторе на Звездинке, через год после той кухонной речи и через месяц после похорон Виктора Петровича, нотариус Геннадий Семёнович закончил оглашение. Завещание Виктор Петрович составил за два месяца до смерти. Здесь же, в Канавино. Трёшка — внуку. Дача в Городце и обязательная доля — Раисе Дмитриевне. Машина — сыну Андрея.
Ольга встала. Поблагодарила. Вышла. На лестнице её догнала женщина в синем халате — оказалось, не догоняла, просто шла мыть пол.
— Ой, осторожно, мокро, — сказала женщина.
— Ничего, — сказала Ольга. — Я аккуратно.
Через два дня в дверь позвонила тётя Люда из собеса. Стояла в плаще-болонье, в руках — пакет из «Пятёрочки», в пакете — что-то тяжёлое и угловатое.
— Оль, прости, я тебе должна была раньше. Виктор Петрович, ну, в феврале ещё, попросил. Сказал — отдашь Ольге, если что. А я закрутилась, и потом он же ещё живой был, я думала, успею. А потом ты на похоронах, я не подошла, неудобно. А потом думаю — забыла же я совсем. Вот.
В пакете был старый диктофон. Корейский, с кнопками, какие были в магазинах в начале двухтысячных. Свёкр у себя в комоде такие хранил — рядом со значками и грамотами с завода.
Ольга закрыла дверь. Села на табуретку в прихожей. Нажала кнопку «play».
Тридцать семь секунд. Голос медленный, после инсульта, с длинными паузами между словами. Виктор Петрович дышит в микрофон, шуршит чем-то — наверное, рукавом байкового халата.
«Оля. Ты не моя. Но ты моя. Спасибо что мыла. Я знаю что я тяжёлый. Райка пусть на даче живёт. Не отдавай ей квартиру. Пацану нужно. Всё».
Запись закончилась. Ольга нажала «stop». Посидела. Нажала ещё раз.
«Оля. Ты не моя. Но ты моя».
Сын вышел из своей комнаты, в наушниках, спросил, что за бабушкин голос. Ольга сказала — дедушкин. Сын снял наушники. Сел рядом на пол, прислонился к её ноге, как в шесть лет. Слушал.
Когда запись кончилась, сказал:
— Дед нормальный был.
— Дед нормальный был, — повторила Ольга.
Через неделю в квартиру позвонила соседка снизу:
— Оль, ты в курсе, что твоя свекруха в подъезде всем рассказывает, как ты у деда завещание выманила?
Ольга была в курсе. Она шла со смены, в кармане халата звенели ампулы, и в почтовом ящике лежала повестка в Канавинский районный суд. Раиса Дмитриевна подавала иск об оспаривании завещания по основаниям статьи сто семьдесят седьмой Гражданского кодекса — наследодатель в момент составления не понимал значения своих действий. Инсульт. Пожилой возраст. Невменяемость, надиктованная медсестрой-сиделкой ради корыстных целей.
Медсестрой-сиделкой была Ольга. Корыстные цели — это шестьдесят восемь метров на четвёртом этаже без лифта в доме девяносто шестого года постройки.
В первое заседание Раиса Дмитриевна пришла в кримпленовой блузке в крупный горох и с массивными золотыми кольцами на пухлых пальцах — Ольга помнила, как Андрей дарил ей одно из них на шестидесятилетие, тогда же, когда они с Ольгой откладывали на коляску. Юрист у Раисы Дмитриевны был молодой, в дешёвом костюме, с папкой из «Канцтоваров».
— Моя доверительница, — говорил юрист, — единственная законная жена покойного, состоявшая в браке сорок четыре года, имеет все основания полагать, что воля наследодателя была сформирована под давлением третьего лица, использовавшего своё положение лица, осуществлявшего уход.
Ольга сидела сзади. Перед ней лежала медицинская карта свёкра — она взяла её в поликлинике в день, когда получила повестку. Невролог писал: «Сознание ясное. Ориентирован в месте, времени, собственной личности. Речь сохранена, замедлена». Каждая запись после инсульта — «сознание ясное».
Её юрист — Ольга нашла его по совету напарницы по смене, контора в Канавино, недорогая — встала и попросила приобщить к материалам дела видеозапись процедуры удостоверения завещания.
Геннадий Семёнович, тот самый нотариус со Звездинки, держал у себя видеоархив. По закону не обязан, но держал — после одного случая с оспариванием в две тысячи двадцать третьем, после которого он чуть не лишился печати. Видеозапись была: пятнадцать минут, камера в углу, свёкр в кресле напротив стола, рядом — никого. Нотариус задаёт вопросы. Свёкр отвечает. Говорит медленно, но чётко. На вопрос «понимаете ли значение своих действий» отвечает: «Понимаю. Дочку жалко, внука жалко. Жену не жалко, у неё всё есть. Дача есть. Пусть огурцы солит».
В зале кто-то хмыкнул. Раиса Дмитриевна посмотрела в сторону, поправила кольцо.
— Это вырвано из контекста! — сказала она. — Он был не в себе! Он бредил! Он меня перепутал с дочерью, у нас нет дочери, у нас сын был!
«Дочкой» свёкр называл Ольгу. Полгода. Когда она меняла памперс и приносила бульон. Ольга это знала. Раиса Дмитриевна это тоже знала, потому что слышала из соседней комнаты, через стенку, под звук телевизора, на который она прибавляла громкость, когда свёкр начинал говорить.
Юрист Ольги положил на стол судьи распечатку записей невролога, психиатра, терапевта. Все — за два месяца до и два месяца после составления завещания. Все — «сознание ясное».
Судья посмотрела поверх очков на Раису Дмитриевну.
— Вы поддерживаете исковые требования?
— Поддерживаю! — голос Раисы Дмитриевны взлетел. — Эта… эта… вошла в дом моего сына! Сидела на моей шее пять лет после похорон, ни копейки не платила, ни обоев не переклеила, и вы хотите сказать, что она бескорыстно ухаживала за моим мужем?! Я мать! Я сорок четыре года! Я всё для семьи! А она пришла на готовенькое, отравила старика и теперь… теперь…
— Ответчик, вам есть что сказать? — спросила судья.
Ольга встала. Папка осталась лежать на столе. В папке — выписки, заключения, копия диктофонной записи на флешке (приобщать запись Ольга не стала, оставила для себя). Говорить долго не было ни сил, ни желания.
— Я мыла Виктора Петровича полгода. Раиса Дмитриевна — два раза в день заглядывала. Завещание он писал у нотариуса один, я в это время была на смене в поликлинике. Если суд считает, что я кого-то отравила — есть результаты вскрытия, инфаркт по основному заболеванию. Больше мне сказать нечего.
Раиса Дмитриевна открыла рот. Закрыла. Открыла ещё раз. Юрист в дешёвом костюме дёрнул её за рукав кримпленовой блузки. Она села.
Иск отклонили в первой инстанции. Раиса Дмитриевна сидела на скамейке в коридоре суда, и кольца на её пальцах в этот момент почему-то казались Ольге очень тяжёлыми — как будто пальцам было неудобно.
Ольга вышла из здания суда на улицу. На часах было половина третьего. Смена в поликлинике с четырёх. Она доехала до Сормово на маршрутке, переоделась дома в халат, взяла сумку с бахилами и пошла. На вечернем приёме — двадцать два человека, в том числе бабушка с давлением двести на сто десять, которой нужно было сделать укол, померить заново, посидеть рядом и поговорить про внучку, которая вышла замуж за плохого человека.
Ольга мерила, колола, сидела, говорила. Бабушка, уходя, сказала:
— Доченька, у тебя руки лёгкие. Дай тебе бог.
— И вам, — сказала Ольга.
Через две недели Раиса Дмитриевна не подала апелляцию. Срок прошёл. Юрист сказал — нет шансов, видеозапись железная. Раиса Дмитриевна съехала на дачу в Городец — это Ольга узнала от тёти Люды из собеса, которая туда возит соцпакет одной бабушке через два участка.
— Сидит, — сказала тётя Люда, передавая Ольге справку для сына в школу. — Огурцы солит. На участок выходит редко, говорит, сердце. Сыну твоему ничего не передаёт, не спрашивай.
Сын и не спрашивал. Сын в свои шестнадцать с половиной играл в какую-то игру в телефоне, ходил на самбо и однажды за ужином сказал:
— Мам, а можно я в комнате обои поменяю. А то у меня там с детского сада ёжики.
Юрист Ольги, тот самый из Канавино, позвонил через месяц после решения суда. Сказал — вступило в законную силу, документы можно забирать. Ольга заехала, забрала. По дороге домой зашла в строительный — на маркетплейсе оказалось дороже, чем в офлайне, что было неожиданно. Взяла четыре рулона светло-серых, без рисунка, и одну банку клея. Чек убрала в кошелёк.
Дома сын помог снять старые обои. Ёжики отходили целыми пластами, под ними был розовый — тот, что клеил Андрей, когда сын родился. Под розовым — голубой, дедов. Под голубым — известка, ещё свёкра.
Ольга достала из шкатулки с документами сына диктофон. Достала флешку, на которую неделю назад записала те тридцать семь секунд. Флешку положила обратно в шкатулку. Диктофон убрала в нижний ящик комода — тот, где лежали грамоты Виктора Петровича с «Красного Сормова». Закрыла ящик.
Вернулась в комнату сына. Развела клей. Приложила первую полосу к стене — от потолка, разгладила тряпкой сверху вниз. Полоса легла ровно.
