Я стояла у двери с букетом хризантем и коробкой торта.
– Ну заходи, заходи, – Сергей Викторович оглядел меня снизу вверх с ленивой, оценивающей улыбкой. – Артём, она у тебя, оказывается, в теле. На фотографиях стройнее казалась как-то.
Людмила Андреевна тут же тихо хихикнула за его плечом. Не громко – именно тихо, словно она тут совсем ни при чём. Просто прохожая, которая случайно услышала шутку соседа и не смогла удержаться от вежливого смешка.
Артём кашлянул и забрал у меня коробку с тортом. Я улыбнулась как можно ровнее, хотя внутри уже что-то слегка опустилось. Восемь месяцев мы встречаемся. Восемь, и за это время Артём ни разу не звал меня домой. И вот наконец – «пора познакомиться с родителями». Я ехала к ним сорок минут: сначала электричка из города, потом такси от станции, потом ещё пешком через двор. Заехала по дороге в кондитерскую и отдала шесть тысяч за этот торт и букет. «Птичье молоко» – мама его любит, я специально переспрашивала у Артёма три раза, и он подтвердил.
– Спасибо, – улыбнулась я и протянула цветы Людмиле Андреевне. – Очень рада знакомству.
– Ой, ну зачем такие траты, – она приняла букет двумя пальцами, как будто он был мокрый и испачкает ей кофту. – Мы же люди простые. Нам бы что попроще, без излишеств.
– Это «Птичье молоко», – сказала я. – Артём говорил, вы любите этот торт.
– Я-то люблю, – она уже несла букет в кухню, не оборачиваясь. – А Сергей у нас сахар не ест. У него же диабет, и довольно серьёзный. Ну ладно, поставлю в холодильник, может, потом разрежем.
Я посмотрела на Артёма. Артём упорно смотрел на свои ботинки и теребил пуговицу куртки.
– Так, гости дорогие, проходим, проходим, – Сергей Викторович махнул рукой в сторону комнаты. – Чего на пороге стоять. Бухгалтер у нас, говоришь? Артём говорил, что ты бухгалтер?
– Да, – кивнула я. – Уже шесть лет.
– Бухгалтер – это хорошо, это очень хорошо. Прижимистая, значит, копейку считать умеет. Артём, ты молодец, такую жену в дом надо. Будет твою зарплату в столбик расписывать.
– Папа, – тихо сказал Артём.
– А что я? Я же ничего. Я же хвалю. Чего ты сразу обижаешься за неё?
Я ещё держала улыбку. Натянула её, как маску – губы тянуло, скулы начинали болеть от напряжения. Прошла за Сергеем Викторовичем в комнату, краем глаза разглядывая обстановку. Шарф я не сняла в прихожей – он был тонкий, шёлковый, скорее украшение, чем тепло. Сейчас перекинула его на спинку своего стула. Стол был накрыт основательно: селёдка под шубой, оливье в стеклянной салатнице, нарезка из колбасы и сыра, маринованные грибы. Бутылка вина, которую привёз Артём, уже стояла открытой и наполовину пустой. Они начали без нас.
Мы сели. Сергей Викторович взял бутылку и разлил вино – мне налил полбокала, не больше.
– Тебе хватит. Девочка худенькая, перепьёт ещё. – И сам себе подмигнул через бокал.
Худенькая. Минуту назад я была в теле и стройнее на фотографиях. Я взяла бокал и не стала ничего отвечать. Восемь месяцев Артём готовил меня к этому ужину и всё повторял – «папа у нас шутник, но он добрый». Шутник. Я ведь так старалась поверить ему на слово.
* * *
Через полчаса разговор плавно перешёл на работу и зарплату.
– И сколько же бухгалтеру нынче платят? – Сергей Викторович подцепил вилкой кусок селёдки и аккуратно положил на чёрный хлеб. – Тысяч пятьдесят, наверное?
– Семьдесят, – ответила я ровно, не поднимая глаз от тарелки.
– Семьдесят, – он присвистнул и откинулся на спинку стула. – Богатая невеста. Артём, ты слышал? У тебя богатая невеста.
Людмила Андреевна снова хихикнула. На этот раз чуть громче и чуть смелее – уже не закрывая рот рукой.
– Сергей, ну хватит уже, – сказала она с притворным укором. И опять засмеялась, теперь уже почти открыто.
«Хватит» – говорит, а сама смеётся всё громче. Я аккуратно положила вилку рядом с тарелкой. Артём наливал себе вино, упорно не глядя по сторонам. Я тут же посмотрела на него, ожидая хоть какой-то реакции – он смотрел в свою тарелку, как будто там показывали фильм.
– Семьдесят, – продолжал Сергей Викторович задумчиво. – Это, конечно, не бог весть какие деньги. У нас на заводе инженер раньше получал больше. Но в наше время и это, в общем-то, неплохо. Главное – не транжирить и не давать слабины. Бухгалтеры же на это и натасканы – считать чужое.
– Считать своё, – тихо поправила я.
– Ну своё, своё, конечно, – он отмахнулся. – Артём, а ты в курсе, что бухгалтерши обычно держат мужа на коротком поводке? Зарплату всю на стол – а потом сиди и проси на бензин с протянутой рукой.
– Папа, перестань, – Артём наконец поднял глаза от тарелки. – Марина не такая совсем.
– А какая? – Сергей Викторович повернулся ко мне с лучезарной улыбкой человека, который всю жизнь считает себя обаятельным. – Марина, ты какая у нас? Расскажи.
Я молчала секунду, может, две. Потом сказала спокойно:
– Я обычно за свои деньги отчитываюсь сама перед собой. И за чужие тоже стараюсь не считать, без необходимости.
– Слышал? – он толкнул сына локтем под рёбра. – Сама перед собой. Самостоятельная какая. Это сейчас модно у девочек.
И сам расхохотался во весь голос. Людмила Андреевна засмеялась следом – уже не прикрывая рот рукой и даже не пытаясь изобразить смущение. Артём попытался налить мне ещё вина, я тихо накрыла бокал рукой и слегка покачала головой.
Вторая шутка. Я считала. Первая – про фигуру в прихожей. Вторая – про зарплату и поводок. Внутри что-то ощутимо натянулось, как струна на гитаре, которую закручивают сверх меры. Но я ведь могу ещё потерпеть, я взрослая женщина. Это его родители, один вечер, я выдержу. Артём столько раз мне повторял – «они отойдут, привыкнут, надо просто дать им время». Восемь месяцев он меня готовил к этому ужину – и вот мы наконец сидим за их столом.
– А мама твоя кем работает? – спросила Людмила Андреевна, переключаясь.
– Преподаватель русского языка и литературы в школе. Двадцать восемь лет в одной школе.
– Учительница, значит. А папа кто?
– Папы нет. Умер, когда мне было четырнадцать.
За столом наступила пауза. Не сочувственная пауза – просто пустая, как яма посреди дороги. Сергей Викторович пожевал губами и почесал ухо.
– А-а. Понятно. Ну, бывает в жизни всякое.
«Бывает». Я даже не сразу нашлась, что ему ответить. Артём положил ладонь мне на колено под столом – тихий жест, как извинение. Я её не сняла, но и не накрыла своей в ответ. Просто оставила лежать – чужую, тёплую, совершенно бесполезную ладонь.
* * *
Принесли десерт. Мой торт всё ещё лежал в холодильнике – Людмила Андреевна вынесла «своё», свои ватрушки с творогом, ещё тёплые.
– Магазинное – это же сплошная химия, – пояснила она с улыбкой, разрезая ватрушку. – Я-то всегда сама пеку, всю жизнь так. Артёмушка с детства приучен только к домашнему.
– Конечно, – сказала я. – Я понимаю.
Понимала я уже совсем другое. Понимала, что мой торт за шесть тысяч сейчас стоит в их холодильнике как немое доказательство – чего? Что я старалась? Что хотела угодить? Никто этого не оценит и не оценит никогда. Не для того позвали – пришла на смотрины как товар, а товар не благодарят за упаковку.
Сергей Викторович тем временем разлил чай по чашкам.
– Марина, а скажи-ка, ты сама-то откуда родом? Где родилась?
– Из Подмосковья. Из Электростали.
– А-а, из Электростали, – он переглянулся с женой долгим, многозначительным взглядом. – Артём, ты слышал? Из Электростали девушка нашлась.
Людмила Андреевна хихикнула в третий раз. И вот в этом хихиканье я наконец услышала всё, что должна была понять ещё час назад. Не нервный смешок, не неловкость – удовольствие. Чистое, отстоявшееся удовольствие. Ей нравилось. Ей очень нравилось смотреть, как муж унижает гостью её сына, а она при этом остаётся вроде как «доброй мамой». Чистенькая, в стороне, ни при чём – просто слушала и смеялась.
– Ты пойми меня правильно, – продолжал Сергей Викторович, прихлёбывая чай с лимоном. – Я ничего против тебя лично не имею. Симпатичная девочка. Только Артёму ведь другая нужна была. Мы для него хотели… ну, своего круга, что ли. Москвичку. С образованием получше – не из Финансового, а из приличного места. С перспективами карьерными. Он же у нас умница, кандидатскую думал защищать. А ты – ну ты-то хорошая девочка, видно сразу. Только не его уровня всё-таки. Это даже на глаз заметно, не обижайся.
Я смотрела в чашку и не поднимала глаз. В чашке плавала чаинка, одна-единственная. Маленькая, скрученная, тёмная. Я следила за ней глазами – не за ним, не за матерью, не за Артёмом, а именно за чаинкой. Так было легче. Чаинка не унижала и не хихикала.
– Папа, – сказал Артём. – Хватит уже.
Это было «хватит» во второй раз за вечер. Слабое, тихое, как и первое. Сказал – и снова уставился в свою чашку. Не встал из-за стола. Не повысил голос. Не сказал – «извинись перед моей девушкой прямо сейчас, или я уйду вместе с ней».
– Да я же по-доброму всё говорю, – Сергей Викторович развёл руками и улыбнулся обезоруживающе. – Чего ты сразу? Марина, ты же не обиделась? Скажи честно – не обиделась?
Третья шутка. Уже даже не шутка – прямой текст, без обёрток. «Не нашего круга», «не его уровня». При сыне, при жене, при мне самой – и всё с этой добродушной улыбкой человека, который уверен, что говорит правду в глаза. Руки у меня лежали на коленях под столом. Пальцы белые – я ведь сжала их так сильно, что ногти впились в ладони. Внутри было совершенно тихо. Не злость, не обида – пустая, звенящая тишина. Когда ты вдруг понимаешь, что разговаривать с этими людьми о приличиях бесполезно. Они тебя физически не услышат. Они уже всё про себя давно решили: они хорошие, добрые, гостеприимные родители. А я – «не их уровня», провинциалка из Электростали с плохой фигурой и подозрительной зарплатой.
Я взяла салфетку. Промокнула губы аккуратно, неторопливо. Положила салфетку рядом с тарелкой, ровно сложив её пополам.
– Сергей Викторович, – сказала я негромко. – А вы кем работали?
– Инженер. Завод «Электросталь», между прочим. Тридцать лет ему отдал, до последней копейки.
– Электросталь, – повторила я тихо, ещё тише. – Надо же, какое совпадение.
Он не понял. Хихикнул вместе с женой ещё раз – по инерции.
* * *
Часы на стене показывали без четверти девять. Три часа. Три часа я тут просидела молча.
Я отодвинула чашку от себя на середину стола.
– Спасибо за ужин, – сказала я спокойно, ровным голосом. – Мне пора идти.
– Как идти? – Людмила Андреевна растерялась и моргнула. – А чай? А ватрушки?
– Я допила. Сергей Викторович, можно я скажу пару слов перед уходом?
Он откинулся на стуле, довольный, словно ожидал благодарственной речи.
– Конечно, конечно, говори. Слушаю тебя внимательно.
Я встала из-за стола. Не потому, что хотела казаться выше – просто иначе голос мог дрогнуть. Стоя оно как-то надёжнее.
– Вы три часа подкалывали меня, – начала я очень ровно. – За своим столом, в своём доме, при родном сыне. Сначала про фигуру в прихожей. Потом про зарплату и поводок. Потом про то, что я «не вашего круга» и Артёму другая нужна была. Я считала. Четыре раза. Не три – четыре. Я ещё про отца помню. «Бывает», вы сказали. Это четвёртый.
Сергей Викторович открыл рот, чтобы что-то возразить. Я не дала ему вставить ни слова.
– Вы инженер с завода в Электростали. Я тоже из Электростали. Уровень у нас с вами, видимо, абсолютно одинаковый – вы просто всё это время сами с собой разговаривали в зеркало, а думали, что унижаете меня сверху вниз. Не получилось.
– Слушай, девочка, – он попытался привстать со стула.
– Я не закончила, – я тут же повысила голос ровно настолько, чтобы он сел обратно. И он сел. Сел и моргнул. – Людмила Андреевна. Вы хихикали после каждой его шутки. Тихо, под рукой, чтобы потом можно было сказать – «я ни при чём». Так вот, вы при чём. Вы полная соучастница. Вы все три часа смеялись над гостьей собственного сына, и вам это очень нравилось. У вас на лице было написано удовольствие. Я видела.
Людмила Андреевна побледнела. Рот у неё открылся, но смешка из него уже не вышло. Впервые за весь вечер.
– Артём.
Он поднял глаза не сразу. Я смотрела прямо ему в лицо.
– Ты восемь месяцев готовил меня к этому ужину. Восемь, Артём. Ты повторял мне – «они отойдут, привыкнут, папа просто шутник, мама добрая». Папа не шутник. Папа маленький человек, который самоутверждается за счёт гостьи, потому что больше не на ком. Мама – соучастница и его подпевала. А ты весь вечер сидел и смотрел в свою тарелку. Два раза тихо сказал «папа, перестань». Два раза, тихо, в тарелку. Это не защита. Это разрешение продолжать.
– Марина, я же…
– Я не закончила. Ты сегодня показал мне, какой ты будешь муж. Когда они скажут про наших будущих детей «не нашего круга» – ты тоже скажешь «папа, перестань» в свою тарелку? А потом обнимешь меня вечером под одеялом и попросишь «не обращать внимания, они старенькие»? Спасибо. Я уже насмотрелась за один вечер.
Я взяла шарф со спинки стула. Намотала его на шею – пальцы дрожали, но я справилась. Сергей Викторович всё-таки попытался ещё раз что-то возразить – я подняла ладонь, и он замолчал.
– Торт ваш. Букет ваш. Можете выбросить вечером в мусорное ведро, мне абсолютно всё равно. И ещё одно напоследок. Вы говорили про «свой круг», к которому я не подхожу. Так вот, Сергей Викторович: вашего круга мне как раз и не надо. Никаких амбиций к нему у меня нет. Спасибо за науку. Прощайте все трое.
Я повернулась и пошла к двери ровным шагом. За спиной была абсолютная тишина. Ни смешка матери, ни «шутки» отца, ни Артёмова кашля. Только мои каблуки по их паркету – тук-тук, тук-тук.
В прихожей я надела пальто. Артём подошёл сзади – я услышала его шаги по коридору.
– Марина, подожди. Пожалуйста. Не уходи так.
– Не сейчас, Артём.
– Они же мои родители. Они старые, им под шестьдесят. Они не со зла, ты пойми.
Я обернулась не сразу. Посмотрела на него очень внимательно – впервые, кажется, по-настоящему внимательно за все восемь месяцев.
– Артём. Они со зла. Просто ты этого никогда не увидишь, потому что ты вырос внутри этого зла и для тебя оно норма. А для меня – нет.
Я открыла дверь и вышла, не оглядываясь.
* * *
Лифт ехал вниз очень долго. Я стояла одна в кабине – зеркало напротив, мои глаза, мой шарф, моё пальто. Лицо у меня было спокойное, очень спокойное. Я думала, что сейчас заплачу в этом лифте – не заплакала ни разу. Тут же поняла почему: плакать было совершенно нечего. Это была не потеря. Это было освобождение от того, что не успело стать моим по-настоящему.
На улице был промозглый февраль. Холодно, мокро, фонари светили жёлтым через мелкую морось. Я открыла приложение Яндекс.Такси и вызвала машину. Подойдёт через четыре минуты. Я стояла во дворе их типовой пятиэтажки и смотрела на их окна на третьем этаже – свет горел, занавеска подрагивала. Они там сейчас обсуждают между собой, какая я «дерзкая девица». Людмила Андреевна, наверное, уже подбирает подходящий эпитет: «невоспитанная», «неблагодарная», «истеричка», «шалава». Не важно совершенно. Главное – я ушла оттуда сама, на своих ногах, в своём пальто.
Такси приехало через четыре минуты, точно по часам. Я села на заднее сиденье. Водитель деликатно спросил, всё ли в порядке. Я сказала – да, всё хорошо. И впервые за весь этот вечер – действительно да, всё было хорошо. Внутри стало пусто и легко. Не радость, нет, – просто отсутствие тяжести, которую я носила в себе восемь месяцев и не замечала.
По дороге домой пришли первые сообщения от Артёма. «Марина, прости их, они не со зла». Не «прости меня» – «прости их». Я выключила экран и смотрела в окно такси. Мимо проносилась электричка по соседним путям, огни мелькали красным и жёлтым. Я ехала к себе домой. К маме, которая преподаёт русский язык в школе и которая для меня всё равно важнее, чем «свой круг» какого-то пенсионного инженера из Электростали с диабетом и претензиями.
* * *
Прошло две недели.
Артём писал не переставая. Двенадцать пропущенных вызовов в первый вечер. Потом по два-три звонка в день. Потом по одному. Все сообщения были, по сути, одинаковыми: «они не со зла», «прости их, они старые», «они мои родители, я их не выбираю». Ни одного – «я был неправ». Ни одного – «я должен был тебя защитить за столом». Ни одного – «я уйду от них к тебе».
Я не отвечала. Просто читала и закрывала. Через десять дней он написал мне другое: «Ну ты тоже хороша. Им шестьдесят лет, а ты их отчитала как маленьких детей. Можно было сдержаннее». Это и был последний ответ, которого я подсознательно ждала. После этой фразы я заблокировала его номер и удалила переписку.
От общей знакомой я узнала, что Людмила Андреевна теперь рассказывает всем подряд: «эта Марина закатила скандал на ровном месте, мы её приняли в дом как родную, а она нам нахамила и ушла». Букет, оказывается, она выбросила в мусоропровод в тот же вечер, даже не поставив в воду. Торт «Птичье молоко» съели на следующий день с соседкой – не пропадать же добру.
Артём по-прежнему живёт с родителями в их трёшке. Сорок минут от моего дома до их Электростали – по нынешним пробкам не близко. Но мне теперь абсолютно всё равно, далеко это или нет. У меня свой круг. Свой – это значит мой. А не их «нашего круга», в который меня вежливо не принимали.
Я сплю спокойно. Впервые с лета не просыпаюсь в три часа ночи от тревожной мысли «понравлюсь ли я им». Не понравилась. И слава богу.
Скажите мне, девочки. Я перегнула тогда за их столом – трое пожилых людей и парень, который меня вроде бы любил, и я их всех уложила за пять минут на их же территории? Или правильно сделала, что ушла сразу – и от их стола, и от Артёма, не дав ему ни единого шанса всё исправить?