Глава 18
Обратный путь с городищенской сосны был похож на отступление после сражения, которое не принесло ни победы, ни поражения, а лишь передышку под завывающий гнев поверженного, но не убитого врага. Степан нес Анфису на руках. Она пришла в себя, но была слаба и молчалива, лишь изредка вздрагивая, будто от внутренних толчков. Ее тело казалось невероятно легким, почти пустым.
Бабка Агафья шла впереди, тяжело опираясь на посох. Казалось, годы, сброшенные с Анфисы, осели на ее согбенные плечи. Она не оборачивалась, но ее спина была напряжена, будто она ждала удара сзади.
Изба встретила их холодом и темнотой. Степан уложил Анфису на лежанку, растопил печь. Только когда помещение наполнилось привычным теплом и треском поленьев, они смогли перевести дух.
— Что теперь? — спросил Степан, разминая затекшие руки. — Связь порвана. Он ранен. Что это значит?
— Это значит, — с трудом приподнимаясь на локте, проговорила Анфиса, — что я теперь… пустое место. Для леса. И для Него. Я не чувствую… ничего. — В ее голосе не было радости освобождения, а лишь растерянность и какая-то детская незащищенность. — Раньше лес был полон голосов. Шепот листьев, журчание воды, даже дыхание земли — все это было языком. А сейчас… тишина. Глубокая, глухая тишина.
Бабка кивнула, поднося ей чашку с дымящимся отваром.
— Да. Ты сейчас как новорожденный. Или как пришелец. Лес тебя не узнает. А Он… — старуха помрачнела, — Он почувствовал боль. И потерю. Ты была его частью. Теперь ты инородное тело в его организме. Он будет пытаться либо вернуть тебя, либо… изгнать. Уничтожить, чтобы восстановить целостность.
— Как скоро? — спросил Степан, садясь на лавку рядом с лежанкой.
— Не знаю. Часы? Дни? Он должен собраться с силами после такого удара. Но когда соберется… — бабка махнула рукой. — Приготовься. И приготовь деревню. Потому что на этот раз удар будет не точечным. Он будет по всему, что связано с нарушенным порядком. По лесу. По деревне. По нам.
Степан встал. Действовать нужно было немедленно.
— Я пойду в деревню. Предупрежу Фому и отца Ефима. Чтобы люди были готовы.
Анфиса потянулась к нему, глаза ее были полны страха.
— Один? В таком состоянии? Лес теперь для тебя тоже чужой. Он может не слушаться… или стать опасным.
— Тем более нельзя тянуть. Я должен успеть.
Он вышел. И сразу почувствовал разницу. Раньше лес, даже враждебный, был… живым. Сейчас он казался механическим, декорацией. Деревья стояли безмолвными истуканами, птицы молчали. Даже воздух был безвкусным. Это пугало больше любой мистической угрозы.
В деревне царила непривычная суета. Мужики сбивались в кучки у околицы, бабы крестились, глядя на небо. Фома Игнатьевич, увидев Степана, почти побежал ему навстречу.
— Степан! Слава Богу! Что у вас там было? — староста был бледен. — Сегодня на рассвете… земля тряслась. Слабенько, но тряслась! А потом… глянь!
Он указал рукой в сторону болота. Над ним, вопреки всем законам природы, висела странная, неподвижная туча. Она была не серой, а темно-багровой, как запекшаяся кровь, и от нее к земле тянулись тонкие, черные, словно дымовые, столбы.
— Это после нашего обряда, — коротко объяснил Степан. — Мы ослабили связь. И то, что под болотом, разозлилось. Оно будет мстить. Всем. Нужно быть готовым. Запасти воду, еду. Детей и стариков — в самые крепкие избы. Железо на порогах. И молиться. Молитесь, Фома Игнатьевич.
— А вы? Вы что будете делать?
— Мы будем держать линию. У своей избы. Если прорвется там… — Степан махнул рукой в сторону багровой тучи, — вам хоть отступать будет некуда.
Он нашел отца Ефима в церкви. Священник служил молебен перед пустым приходом.
— Батюшка, — Степан переступил порог. — Просите Бога о защите. И… просите за нас. Мы вступили в бой. И враг поднимается.
Отец Ефим обернулся. Его лицо было просветленным, почти радостным, что в такой момент казалось безумием.
— Я видел, сынок. На рассвете. Золотой свет на холме. И тьму, что отступила. Вы сделали что-то великое. И страшное. — Он подошел, положил руку на плечо Степану. — Я буду молиться. Но знай: некоторые в деревне говорят, что это вы, своим колдовством, гнев Божий навлекли. Они хотят… изгнать вас. Сжечь избу.
Степан почувствовал, как у него холодеют кулаки.
— Пусть попробуют. Но сначала им придется пройти через то, что идет с болота. Думаю, у них других забот прибавится. Передай им это.
Возвращался он уже затемно. Лес в сумерках был еще страшнее — безмолвный, безжизненный. Он шел, держа винтовку наготове, хотя и понимал, что против новой угрозы она бесполезна. Но вдруг его остановил звук. Плач. Детский, жалобный. Он шел справа, из чащи. Степан замер. «Приманка. Не поддавайся». Он заставил себя идти дальше.
Но плач не умолкал. Он стал настойчивее, отчаяннее. И в нем послышалось что-то знакомое. Словно… звали его. «Сте-пан… Сте-пан… холодно…»
Он обернулся. В двадцати шагах, прислонившись к березе, стояла маленькая, полупрозрачная фигурка в светлом платьице. Без лица. Та самая, что он видел в тумане. Но теперь она не просто стояла — она протягивала к нему руки.
«Уйдите», — мысленно прошептал он, пятясь. Фигурка сделала шаг вперед. И в этот момент из чащи вылетела стая ворон. Не с карканьем, а с тихим, яростным шелестом крыльев. Они налетели на призрачную девочку, закружились вокруг нее черным вихрем. Тень взвизгнула — звук, похожий на лопнувшую струну, — и рассыпалась.
Вороны уселись на ближайших ветках и уставились на Степана умными, блестящими глазами. Потом, одна за другой, поднялись и улетели в сторону избы.
«Анфиса, — понял он. — Или лес, который все еще помнит ее просьбы». С облегчением, смешанным с новой тоской, он зашагал быстрее.
В избе его ждало неожиданное зрелище. Анфиса сидела у стола, перед ней лежал лист бумаги и кусок угля. Она что-то рисовала, ее лицо было сосредоточенным. Бабка дремала у печи.
— Что это? — спросил Степан, снимая шинель.
— Карта, — ответила Анфиса, не поднимая головы. — Точнее, схема. Я пытаюсь вспомнить… не чувствами, а памятью. Где тонкие места. Где граница проходит ближе всего к поверхности. Где Он может прорваться. — Она отложила уголь. — И мне… помогали.
— Вороны?
Она удивленно взглянула на него.
— Ты видел?
— Они спасли меня от одной… приманки.
На ее губах дрогнула слабая улыбка.
— Значит, не все потеряно. Лес помнит. И… он, кажется, принимает тебя. Как часть меня.
Она протянула ему рисунок. На нем были условно обозначены их изба, болото, деревня, холм с сосной. И от болота к деревне и к избе тянулись пунктирные линии, как трещины.
— Вот тут, — она ткнула пальцем в точку на полпути между болотом и околицей, — старое русло реки. Оно пересохло, но вода под землей течет. Он может использовать его как трубу. И здесь, у кривой ольхи на нашем краю, земля всегда мягкая. Это как… как открытая рана на границе.
— Что мы можем сделать?
— Укрепить. Заколдовать, если хочешь. Физически и… иначе. Завтра. С первым светом. Потому что, — она посмотрела в темное окно, за которым уже не было видно багровой тучи, но чувствовалось ее давящее присутствие, — следующей ночью будет худо. Я это знаю. Даже ничего не чувствуя, я это знаю.
Степан сел рядом, обнял ее за плечи. Она прижалась к нему, и он почувствовал, как она все еще дрожит.
— Мы справимся, — сказал он, больше веря в это, чем когда-либо. — Потому что теперь мы не страж и не солдат. Мы просто — мы. И мы защищаем свой дом.
За окном ветер внезапно завыл, застучал ставнями. В печи резко осели угли, осыпавшись искрами. Бабка Агафья открыла глаза и посмотрела на них. В ее взгляде не было ни надежды, ни страха. Было лишь древнее, бездонное знание того, что ночь, которая наступает, будет самой длинной в их жизни. И рассвет после нее может не наступить никогда.
Подписывайтесь на дзен-канал Фантастика и мистика и не забудьте поставить лайк))