Перфоратор завёлся в семь утра. Снова.
Я лежала и смотрела в потолок. Шесть лет назад в этот потолок я смотрела из больницы. Перелом позвоночника, второй грудной. Тогда обещали – не встанешь. Я встала. Хожу с ходунками, медленно, но хожу. И сплю – тоже медленно. Утром просыпаюсь долго, тело собирается по частям. А этот звук собирает меня сразу. Как удар.
Третий месяц.
Я посчитала ещё в августе. Перфоратор у них начинался в семь и заканчивался к одиннадцати вечера. Шестнадцать часов в сутки. В выходные – с десяти, но зато до полуночи. По нормам в моём городе тихие часы – с двадцати трёх до семи и в выходные весь день. У них это называлось «мы тоже работаем по будням, ремонт делаем когда можем».
В ТСЖ я сходила четыре раза. Четыре заявления – четыре отписки. «Принято к сведению», «проведена беседа», «нарушений не выявлено». Председатель Сергей Михайлович при мне разводил руками: «Ирина Константиновна, ну молодые же, ну ремонт, ну потерпите». Участковый Мишин по телефону советовал «решить вопрос по-соседски».
Решить вопрос я попробовала.
Я добралась до их двери в десять утра. Ходунками я двигаюсь не громче, чем их перфоратор, так что услышали. Открыла она – Наталья, тридцать с небольшим, длинные крашеные волосы, в чёрных леггинсах, в руках кружка с чем-то зелёным. За её спиной грохотало.
– Здравствуйте, – сказала я. – Я ваша соседка снизу. Из сорок седьмой.
Она посмотрела на ходунки. Потом на меня. Потом снова на ходунки.
– Ну?
– У вас перфоратор с семи утра. Это нарушение. Я вас прошу – переведите работы хотя бы на дневное время.
Она вздохнула. Демонстративно. Громко.
– Бабушка, ну вы что, серьёзно? У нас ремонт. Мы не виноваты, что у вас бессонница.
– Я не страдаю бессонницей. Я страдаю от вашего перфоратора.
– Бабушка, – она улыбнулась, – закладывайте ваты в уши. И всё. Серьёзно. Так делают все нормальные люди.
Из глубины квартиры вышел он. Артём. Бородка, дорогие кроссовки, в которых, кажется, он и спит. Подошёл, встал за её спиной, положил руку ей на плечо.
– Что там, Наташ?
– Да вот, – она кивнула на меня. – Жалуется. Опять.
– Слушайте, – сказал он мне через её плечо. – Мы вообще-то квартиру купили. Мы тут хозяева. И мы будем делать у себя что захотим. Если вам не нравится – съезжайте на дачу. Или в дом престарелых. Шучу. Просто потерпите.
Я молчала. Я смотрела на них и думала, что в моей жизни было примерно двести таких лиц. Через мой кабинет за тридцать пять лет адвокатской практики прошло около трёх тысяч человек. Каждый седьмой – с таким же выражением: «закон не для меня, я особенный».
– Спасибо, – сказала я. – Я учла.
И развернулась.
Она крикнула в спину:
– И ваты, ваты возьмите! У нас в магазине внизу продаются! Беруши есть с эффектом подавления!
Дверь захлопнулась. Перфоратор за ней не остановился ни на секунду.
Я доехала ходунками до своей квартиры. Закрыла дверь. Постояла в прихожей.
Руки на серых ручках ходунков сжались. Пальцы побелели в костяшках. Не от боли. От спокойствия. Так бывает, когда понимаешь – больше думать не о чем, теперь только делать.
Я прошла в комнату. В дальнем углу, у окна, стоял мой стол. Старый, дубовый, ещё из консультации. На нём – чашка с остывшим чаем и очки в тонкой оправе. В нижнем ящике – коричневая корочка. Адвокатское удостоверение. Просрочено шесть лет. Я его не выбрасывала.
И ещё там, в ящике, лежала картотека. Не вся, конечно. Я брала её домой по делам, которые любила. Сорок лет связей. Бывшие коллеги, бывшие судьи на пенсии, бывшие следователи. Кто-то из них умер. Кто-то в Москве в Думе. Кто-то ведёт частный приём.
Я села за стол. Открыла блокнот.
Если они хотят разговаривать в формате «бабушка, заложите ваты» – мы будем разговаривать в этом формате.
Я улыбнулась. Впервые за три месяца.
***
Первое, что я сделала, – пошла к Валентине Петровне со второго.
Валентина Петровна – вдова, семьдесят один год, живёт одна, кошка, телевизор, гипертония. Она открыла на мой звонок с цепочкой – у нас в доме старые правила. Узнала меня. Сняла цепочку.
– Ирина Константиновна, что-то случилось?
– Валентина Петровна, перфоратор слышите?
– А кто его не слышит. Третий месяц. У меня внук приезжал – ушёл через час. Не выдержал.
– Я подаю жалобы. Серьёзные. По всем инстанциям сразу. Мне нужны подписи соседей. Подпишете?
Она посмотрела на меня. На ходунки. Потом куда-то выше моих очков – туда, где у меня, видимо, что-то такое отразилось в лице, что она кивнула без вопросов.
– Идёмте. Я с вами схожу по этажам.
За два дня мы собрали семь подписей. Из девяти квартир подъезда. Восьмая – пустая, восемнадцатый этаж. Девятая – сами эти. Подписали все, кроме одной семьи с маленьким ребёнком, – но и они дали показания «для протокола».
Я села за стол на третий день и начала писать.
Я писала ровно неделю. Семь дней по четыре часа. Утром – пока перфоратор шёл с семи, я уже была за столом, в халате, с чашкой чая, и работала. Я ловила удовольствие. Старое, профессиональное удовольствие, которого не было шесть лет.
Я подняла нормы. Санитарные правила по шуму. Жилищный кодекс. КоАП – нарушение санитарно-эпидемиологических требований. Местное законодательство о тишине. Я заказала через знакомого замер шума – пришёл мужчина с прибором, замерил в четырёх точках моей квартиры. Семьдесят восемь децибел в спальне. При норме сорок ночью и пятьдесят пять днём.
Я разложила бумаги по конвертам.
Заявление в прокуратуру района – с приложением замеров, фотографиями строительного мусора в подъезде, копиями четырёх отписок ТСЖ.
Заявление в Роспотребнадзор – по нарушениям санитарных норм.
Заявление в жилищную инспекцию – по перепланировке, потому что я была почти уверена, что они переносили несущую без согласования.
Заявление в межведомственную комиссию по шуму при префектуре.
Заявление председателю ТСЖ – уже с указанием, что в случае бездействия я буду вынуждена обжаловать его действия в суде.
Пять инстанций. Семь подписей. По форме, с приложениями, с описью вложения.
И ещё одно. Шестое. О нём отдельно.
Я подняла свои папки и нашла телефон Льва Аркадьевича. Лев Аркадьевич когда-то был у меня старшим коллегой, потом ушёл в коллегию по работе с госслужащими, сейчас на пенсии, но всех знает. Я позвонила.
– Лёва, здравствуй. Это Ира Тимофеева.
– Ирочка! Сколько лет! Что у тебя?
– Лёва, мне нужен один человек по фамилии. Артём Сергеевич, фамилию диктую. Москва. Где-то в исполнительной власти. Найди мне его место работы. И должность.
– Зачем тебе?
– Соседи. С перфоратором. Третий месяц.
В трубке помолчали. Потом Лёва засмеялся.
– Ира. Ты ещё работаешь?
– Я уже не работаю шесть лет, Лёва. Просто живу.
– Ладно. Через час перезвоню.
Перезвонил через сорок минут.
Артём оказался ведущим специалистом одного департамента. Не самого крупного. Но государственного. С внутренним кодексом этики, который запрещал сотрудникам «совершать действия, способные нанести ущерб репутации службы».
Я составила шестое заявление. На имя руководителя его департамента. С приложением материалов о нарушении тишины, о хамстве, об игнорировании жалоб, о несоблюдении норм соседского общежития сотрудником с таким-то табельным номером.
Все шесть конвертов я отнесла на почту в среду. С уведомлением о вручении. Заказными.
Возвращалась я медленно. Через двор, мимо детской площадки. Сел голубь на скамейку рядом со мной – я положила ему хлеб, который взяла с собой специально. Никто меня не остановил. Никто меня не узнал. Просто старая женщина с ходунками на скамейке. Голубь поел, улетел.
Я тоже встала. И поехала домой.
У них наверху всё ещё гремел перфоратор. Но я уже знала, что он работает в последний раз. Просто они ещё об этом не знали.
Дома я открыла нижний ящик стола. Достала коричневую корочку. Полистала. Положила обратно. Закрыла ящик.
Они там, наверху, считали, что воюют с пенсионеркой.
***
Реакция началась через десять дней.
Первой пришла жилищная инспекция. Без предупреждения, во вторник в одиннадцать утра. Я слышала через свою дверь – звонят в их квартиру долго, потом наконец открывают, потом голоса. Громкие сначала, тихие потом. Через сорок минут инспекторы спустились ко мне, проверили замеры, посмотрели мою квартиру.
– Ирина Константиновна, у них действительно перепланировка без согласования. Перенесена стена между кухней и комнатой. Будет предписание о возврате в первоначальное состояние или штраф. Плюс штраф собственнику за нарушение тишины – уже от Роспотребнадзора пойдёт.
– Спасибо.
– Простите, а вы не та Тимофеева, которая в девяносто восьмом вела дело по сносу на Большой Дмитровке?
Я улыбнулась.
– Та.
Он покачал головой. Сказал «надо же» и ушёл.
В четверг пришёл Роспотребнадзор с оборудованием. Замерили заново. То же – семьдесят восемь децибел в моей спальне. Составили акт. Я расписалась.
В пятницу позвонил Артём.
Я не знаю, откуда у него взялся мой номер – но позвонил.
– Это Артём, сосед сверху. Нам пришло предписание. И ещё какое-то странное письмо мне на работу. От вас?
– Не от меня. От прокуратуры, Роспотребнадзора, жилищной инспекции, межведомственной комиссии, ТСЖ и вашего работодателя.
– Послушайте! Это уже превышение всех…
– Артём Сергеевич, – сказала я. – Не превышение. Это всего лишь приведение ситуации к норме. Норма – это тишина с одиннадцати вечера до семи утра. Вы её нарушали три месяца. Я её восстанавливаю.
– Вы что, в курсе всех законов?
– Я в курсе. Тридцать пять лет в курсе.
В трубке повисла пауза.
– Кто вы вообще такая?
– Я ваша соседка снизу. Из сорок седьмой. Бабушка. С ватами в ушах.
Я положила трубку.
Через двадцать минут раздался стук в дверь. В глазок я увидела их обоих. Наталья без кружки. Артём без улыбки. Он держал в руке какую-то распечатку.
Я не открыла.
– Ирина Константиновна! – голос Артёма. – Откройте! Давайте поговорим как взрослые люди!
– Через дверь, – сказала я. – Я вас слышу.
– Вы понимаете, что у меня могут быть проблемы на работе?
– Понимаю.
– Это нечестно! Это превышение!
– Артём Сергеевич, мы с вами один раз поговорили в моей квартире, точнее – у моего ходунка, а вы тогда сказали «съезжайте на дачу». Помните?
Тишина за дверью. Потом голос Натальи, тихий, шипящий:
– Ну спасибо тебе, муж. Допрыгался.
– А ваты, – сказала я в дверь, – продаются в магазине внизу. С эффектом подавления.
Через два часа Валентина Петровна позвонила мне в дверь. Принесла пирог – не повод, просто принесла. Села на кухне. Я заварила чай.
– Ирочка, у них там скандал. Я по стояку слышу. Орут друг на друга. Она кричит – ты во что нас втянул. Он кричит – я не знал, что она юрист.
Я отхлебнула чай. Горячий. С лимоном.
– Это пока разминка, Валентина Петровна. Они ещё кое-что сделают. Я их знаю по типажу. Они напишут встречный иск.
– На что?!
– На преследование. Скажут, что я нарочно их травлю, потому что я старая и одинокая, а они молодые и счастливые. И что я вожу за нос всю инстанционную систему злоупотреблением правом.
– И что?
– И ничего. Подадут – проиграют. Юристов как класс они недооценивают. Это вообще главная ошибка их поколения.
Валентина Петровна посмотрела на меня и впервые с момента нашего знакомства засмеялась. Громко. До слёз. Кошка её, оставшаяся дома, наверное, удивилась.
А я смотрела в чашку. Чай был хороший. Тишины ещё не было, но она приближалась. Я её слышала.
***
Через две недели Наталья и Артём подали в суд встречный иск.
Я узнала об этом в понедельник – из повестки. Иск к Тимофеевой Ирине Константиновне о признании действий злоупотреблением правом и о компенсации морального вреда в размере двухсот тысяч рублей. Основание – «систематическое преследование пожилым лицом молодой семьи путём вовлечения в конфликт пяти государственных органов и работодателя истца, что нарушило право истцов на спокойную семейную жизнь».
Я прочитала иск дважды. Спокойно. С удовольствием.
Они не наняли адвоката. Они написали сами. Через какой-то юридический онлайн-сервис. Это было видно – по штампованным формулировкам, по двум ошибкам в подсудности, по неправильно посчитанной госпошлине.
Я готовилась к суду шесть дней.
Не потому, что нужно было шесть дней. На такое дело хватило бы и двух часов. Просто я давно так не работала. Я писала отзыв в трёх экземплярах – суду, истцам, прокурору. Я приложила копии моих заявлений, копии всех постановлений, копии отписок ТСЖ, копии замеров, копии показаний соседей. Папка получилась пухлая.
В день суда я встала в шесть. Не от перфоратора – он замолчал ещё неделю назад, после предписания. Просто от привычки. Я оделась – серый костюм, который не доставала шесть лет, белая блузка с маленьким воротничком, седые волосы прибрала в простой каре. Очки в тонкой оправе. Туфли с низким каблуком.
И ещё. Я открыла нижний ящик стола. Достала коричневую корочку. Адвокатское удостоверение, просроченное шесть лет. Я положила его в сумочку, которая висела на ручке ходунка. Оно мне было не нужно. Я знала, что не понадобится. Просто хотелось, чтобы оно было со мной.
В районном суде нас рассматривали третьим заседанием. Я приехала на такси – сын настоял, прислал денег из Тель-Авива, я не отказалась. Соседи приехали тоже. Наталья – в чёрном строгом платье, видимо, в её представлении это «суд». Артём – в костюме, который явно носил последний раз на выпускном.
Судья – женщина моих примерно лет, с гладко зачёсанными волосами – посмотрела на меня поверх очков. Потом на них. Потом снова на меня. Объявила состав, спросила, нет ли отводов. Отводов не было.
Слушание заняло двадцать минут.
Артём говорил первым. Говорил много. Про преследование, про возраст, про моральный вред, про беспокойство, про то, что у них с супругой «нарушился сон и эмоциональное равновесие». Судья слушала с непроницаемым лицом. Один раз она бросила взгляд на мои ходунки и не смогла удержаться – уголок её рта дёрнулся.
Когда дали слово мне, я встала. Точнее – оттолкнулась от ходунков и встала.
– Уважаемый суд. Истцы говорят, что я злоупотребила правом. Я просто шесть раз обратилась в государственные органы. Это моё право по Конституции. По каждому моему заявлению проверка установила нарушение. Значит, мои обращения были обоснованными. А обоснованное обращение злоупотреблением быть не может. Я прошу в иске отказать. Полностью. У меня всё.
И села.
Судья выслушала меня молча. Записала.
– А вы, – обратилась она к Артёму, – по образованию кто?
– Менеджер по маркетингу.
– А по работе?
– Госслужащий.
– А ответчица?
– Юрист, – тихо сказала Наталья. – Сейчас выяснилось. Мы не знали.
В зале кто-то хмыкнул. Не знаю, кто.
Судья ушла в совещательную. Вернулась через десять минут. Иск оставлен без удовлетворения. Расходы – на истцов. Двадцать тысяч судебных издержек – моему представителю.
Представителя у меня не было. Они этого ещё не знали – но я выписала доверенность бывшему коллеге, который согласился числиться, ничего не делая, за половину суммы. Десять тысяч мне, десять Лёве. Лёва был доволен.
Соседи вышли первыми. Я выходила медленно.
В лифте нашего подъезда вечером того же дня я встретила Наталью. Она зашла после меня – одна, без мужа. Прижалась к стенке.
– Ирина Константиновна, я хотела… извиниться. Мы… мы не подумали тогда. С перфоратором. И вообще.
Я нажала свой этаж. Лифт пошёл.
– Наталья, – сказала я. Не глядя на неё. – Перфоратор. Ваш?
– Что?
– Перфоратор. Тот, которым вы три месяца долбили мне в потолок. Он ваш?
– Ну… да. Конечно.
– Заберите. Из подъезда. Он у нас в коридоре стоит, ваши строители оставили возле моей двери, когда выносили вещи в день предписания. Заберите. И больше в моём подъезде он не появляйтесь.
Двери лифта открылись на моём этаже. Я вышла. Ходунки прошли по линолеуму негромко.
Я уже отъезжала от двери лифта, когда услышала её сзади:
– Ирина Константиновна…
Я не обернулась. Двери лифта закрылись.
***
Прошёл месяц после суда.
Перфоратор не работает. Ремонт у них закончен. Тишина в моей спальне такая, что я слышу, как тикают часы на кухне через две комнаты. Я отвыкла от этого звука и первую неделю просыпалась от него. Теперь привыкла.
Артёма перевели на другую должность. Не уволили – у нас увольняют редко. Просто из ведущих специалистов он стал главным специалистом со снижением оклада. По его внутренней служебной шкале это – меньше на двадцать тысяч в месяц и без карьерных перспектив лет на пять.
Наталья пыталась поздороваться со мной в лифте ещё дважды. Я не отвечала. Она перестала.
Валентина Петровна теперь заходит ко мне по средам. Приносит пирог, иногда курник, иногда просто шарлотку. Мы пьём чай и обсуждаем районные новости. Иногда она просит меня посмотреть какую-нибудь бумагу из ТСЖ. Я смотрю. Никогда не беру денег.
Сергей Михайлович, председатель ТСЖ, при встрече в подъезде теперь снимает шапку. Не в первый раз снял – на второй. На третий я тоже стала кивать.
Адвокатское удостоверение по-прежнему лежит в нижнем ящике. Коричневая корочка. Просрочено шесть лет, теперь уже почти семь. Я его не продлевала. Не нужно. Оно лежит – и этого хватает. Что-то вроде кота, который в доме просто живёт, ничего не делает, а без него пусто.
Сын из Тель-Авива звонил после суда. Я рассказала. Он спросил, не устала ли я. Я подумала и ответила правду: не устала. Наоборот.
Иногда я думаю: если бы я тогда, в первый день, не пошла к их двери, а сразу села за бумаги – было бы быстрее. Месяц вместо двух. Но мне нужно было сначала постучать. Чтобы они потом не могли сказать: «Она нас даже не предупредила».
Я их предупредила.
Они не услышали.