– Ника, ну чего ты как неродная? Слава тебя полгода ждал, а ты нос воротишь. Мы же помочь хотим.
Золовка Инга говорила это сладким голосом, а сама втирала в кафель пола какую-то белую жидкость из пузырька без этикетки. Вероника стояла в дверях ванной, прижимая к груди полотенце. Нога в гипсе ныла так, что к горлу подкатывала тошнота.
– Ты чего там делаешь? – спросила она, щурясь от яркого света.
– Порядок навожу. Скользко у вас тут, как на катке. Ярослав просил посмотреть, пока он на работе.
Инга выпрямилась, убрала пузырек в карман халата. Улыбнулась широко, по-свойски.
– Ты бы лежала, Никуш. Врач сказал – покой. А мы со Славой всё решим. Квартира этот вопрос... реновация же через месяц. Документы подписывать надо, а ты на костылях.
Вероника промолчала. Три недели назад она поскользнулась на этом самом пороге. Помнит: пол был влажный, будто кто-то специально налил. Голова треснулась о край ванны, потом темнота, скорая, операция на колене. Врачи сказали – чудом не разбила череп.
Ярослав тогда суетился, плакал в больнице. А через неделю притащил Ингу.
– Сестра поможет, мать у нас с сердцем лежит. Ты же не справишься одна.
Сейчас Вероника смотрела на гладкий, блестящий пол и чувствовала, как внутри закипает холодная, вязкая тяжесть. Она знала этот запах из пузырька. Глицерин. В смеси с водой дает идеальную скользкую пленку. Её бывший коллега по ФСКН так однажды «случайно» уронил фигуранта на допросе.
– Инга, а откуда у тебя ключи от нашей квартиры?
Золовка замерла на секунду. Потом рассмеялась – громко, наигранно.
– Так Слава дал! Я же помогать пришла, ты чего, Ник? Совсем уже? У тебя голова, наверное, ещё болит после падения.
– Не болит.
Вероника развернулась на костылях и ушла в спальню. Закрыла дверь. Достала телефон. Нажала на иконку приложения, которое установила два года назад, когда начала подозревать, что Ярослав таскает из дома деньги.
На экране ожила картинка. Чёрно-белая, зернистая, но читаемая.
Коридор. Ванная. Часть кухни.
Камеру она спрятала в корпусе настенных часов. Маленький глаз, красный диод которого Инга, конечно же, не заметила за бликами стекла.
Вероника перемотала на сегодня.
Вот Инга открывает дверь своим ключом. Оглядывается. Достает из кармана пузырек. Пшикает на порог ванной. Растирает тряпкой. Убирает пузырек. Уходит на кухню, открывает холодильник, пьет сок из её, Никиной, кружки.
А потом садится за стол, достаёт папку с документами. Вероника узнает свои бумаги. Свидетельство о собственности. Доверенность. Пустой бланк, где стоит только подпись – корявая, дрожащая. Подпись, которую Инга явно тренировалась ставить.
Чужая подпись.
Потому что Ника в реанимации три дня не приходила в себя, и у Ярослава с сестрой было время подготовить «сюрприз».
Вероника отложила телефон. Сердце билось ровно, спокойно. Обиды не было. Был чистый, выверенный интерес оперативника, который нащупал ниточку.
Она открыла чат с участковым. Написала: «Иван Сергеич, у меня тут масло на пороге. И поддельная доверенность на реновацию. Приезжайте завтра утром, я вам кино покажу. Славное кино».
Отправила.
Потом открыла другой чат – с подругой, у которой ночевал ноутбук с резервными копиями. «Забирай технику к себе. И не говори никому, где я живу».
Телефон мужа звякнул в прихожей. Ярослав вернулся с работы. Инга защебетала что-то про «порядок и чистоту».
Вероника легла на кровать. Смотрела в потолок. Считала часы до утра.
***
Утром Вероника проснулась от того, что кто-то гремел посудой на кухне. Голова была ясной, словно всю ночь кто-то вручную вычищал из неё туман. Гипс давил, но терпимо.
Она взяла телефон. Участковый Иван Сергеич ответил через три гудка:
– Ника, ты серьёзно? Масло – это статья?
– Это покушение, Иван Сергеич. Приезжайте, я вам покажу съёмку. И захватите понятых. Желательно из соседей, которые видели, как я отсюда на скорой уезжала.
Он помолчал. Потом коротко бросил:
– Через час буду.
Вероника встала. Опираясь на костыли, доползла до двери спальни. Приоткрыла. Коридор был пуст. На кухне голоса – Ярослав и Инга.
– Слушай, Слав, она слишком спокойная. Я вчера пузырёк в карман не спрятала, она видела. И смотрела так... ну как мент какой-то.
– Не гони, Инг. У неё сотрясение было. Она нихера не помнит. Главное – доверенность подписать. Риелтор мой сказал: если сегодня документы не завезут, сделка слетит. Реновацию эту коммерсанты перекупают, мы без квартиры останемся.
– А если очухается?
– Не очухается. Скажем, что сама хотела, мы помогали. Вон, гипс надень, войди в положение. Баба ж больная, ей сейчас главное – ласка и забота.
Вероника слушала и чувствовала, как внутри закипает не злость, а холодный, профессиональный расчёт. Она мысленно раскладывала их фразы на эпизоды. «Пузырёк в карман» – приготовление к преступлению. «Скажем, что сама хотела» – сговор на дачу ложных показаний (ст. 307). «Риелтор мой» – соучастник. Красиво ложатся, сволочи.
Она тихо закрыла дверь. Села на кровать. Набрала номер своей страховой.
– Здравствуйте. Мне нужна копия заявления о несчастном случае в быту. Дата – три недели назад. И пришлите, пожалуйста, перечень документов для экспертизы. У меня есть основания полагать, что травма причинена умышленно.
Оператор замялся, но Вероника назвала номер полиса и старый код доступа к служебной базе – он всё ещё работал в страховой системе. Её быстро переключили на юриста.
– Ваши слова зафиксированы, – сказала девушка на том конце. – Заявление примем. Экспертизу проведём. Если подтвердится умысел, страховая подаст в суд самостоятельно.
– Не надо. – Вероника усмехнулась. – Я сама подам. Но заключение ваше пригодится.
Она положила трубку. На кухне хлопнула дверца холодильника. Шаги приближались.
В спальню, не постучавшись, вошла Инга. В руках – кружка с чаем и тарелка с бутербродами.
– Никуш, ты вставала уже? А мы тебе завтрак принесли. Кушай, родная.
Вероника посмотрела на еду. Хлеб намазан маслом – ровно, аккуратно. Слишком старательно для женщины, которая вчера растирала глицерин по полу.
– Спасибо, – сказала она. – Поставь на тумбочку.
Инга поставила. Села на край кровати. Взяла Веронику за руку – ладонь была липкой, горячей.
– Слушай, Ник. Ты же понимаешь, квартира эта – общая. Вы со Славой вместе её получали по реновации. Доли не оформлены. Если документы вовремя не подать, город заберёт. А мы с братом не хотим, чтобы вы остались ни с чем.
– Не хотите? – переспросила Вероника.
– Конечно. Я же риелтора хорошего нашла. Он всё быстро оформит. Тебе даже вставать не надо, я доверенность привезла. Распишешься – и всё.
Инга залезла в карман халата. Достала сложенный втрое лист бумаги. Протянула.
Вероника взяла. Развернула.
Доверенность на имя Инги Викторовны Соболевой. Полномочия: распоряжение недвижимостью, подписание договоров мены, получения денежных средств. Срок – три года. Без права отзыва.
Подпись внизу – чужая, корявая. Та самая, которую Инга тренировалась ставить вчера за столом.
– Инга, а почему без права отзыва? – спросила Вероника спокойно.
– Так удобнее, Ник. Риелтор сказал.
– Риелтор – твой муж?
Инга дёрнулась, как от пощёчины.
– При чём здесь это? Мы работаем профессионально!
– Вы работаете профессионально, – кивнула Вероника. – Я вижу.
Она сложила доверенность и сунула её под подушку.
– Я подумаю. Оставь пока у меня.
– Ник, ну времени нет!
– У меня времени нет, – отрезала Вероника. – Иди, Инга. Я позвоню, когда решу.
Золовка поджала губы, но встала. На пороге обернулась, метнула колючий взгляд:
– Смотри, Никуша. Пожалеешь потом. Мы помочь хотим, а ты... Эгоистка.
Дверь хлопнула. Вероника выждала минуту. Достала телефон. Включила запись диктофона – она вела её всё утро, с того момента, как проснулась. Перемотала. Прослушала фрагмент про масло, про подпись, про «риелтор – мой муж».
Всё чётко. Всё фиксируется.
Внизу хлопнула входная дверь. Кто-то поднимался по лестнице. Тяжёлые шаги.
Вероника убрала телефон и уставилась в потолок. Участковый опаздывал. Она знала, что сейчас будет самый сложный момент – не сорваться, не крикнуть, не спугнуть. Дождаться, когда они сами всё разложат по полочкам.
Костяшки пальцев побелели. Продолжение>>
