Народ! Я не бросила тему с клубом. Сейчас просто цейтнот. И тему пришлось подвинуть в рейтинге. Но вы все для меня здесь уже читательский клуб. Поэтому я хочу повесить прямо здесь рассказ, который написался на майские в горах. И хочу ваших мнений, рецензий, замечаний. Рассказы - не моя тема. Их немного. У меня в принципе. Ну и все совпадения мест, людей и т.п. случайны. Всё выдумка!
МЫША
(санаторно-курортная притча)
- Наговариваете вы на себя, Михал Михалыч!
Очень даже у вас мужественная попа!
Просто нужен уход и отдых...
- Даже заднице?
- Особенно заднице! Особенно. Знаете сколько там нервных окончаний и главных нервов?
- Нижний брыжеечный нерв;
- Половой нерв: канал Олкока;
- Симпатические нервы...
Молоденькая массажистка даже отняла свои ловкие маленькие ручки от волосатых поверхностей Михаила Михайловича и начала загибать пальцы, перечисляя как на экзамене в Меде названия анатомических структур человеческой задницы.
Мужчина усмехнулся в дырку массажного стола. Девчонка кого-то очень сильно ему напоминала. Кого-то... кого-то смутного... из детства... Аааа! Вооот. Был тогда, давным давно, любимый мультик про бурундучков - "Чип и Дейл спешат на помощь" и там была
мышка-изобретательница, Гаечка. Он был влюблен в эту самую Гайку аж с пяти своих сознательных лет вплоть до второго класса общеобразовательной 57 школы города Москвы. После чего резко переключился на одну из спасательниц Малибу.
Даже письмо написал в семь лет на мультстудию с предложением для Мыши Гаечки пообщаться поплотнее с отличным русским мальчиком Мишей в рамках новых отношений Свободной России и Штатов. Но ответа помнится так и не получил...
Даа... Вот... и у этой... сисясточки... Отличная светлая гривка, большие ушки и маленький носик. Вылитая Мышка из мультика.
- Какие у вас познания глубокие, Люся. Неужели получили медицинское образование? - прогундел он в стол, не поворачивая головы.
Маленькие ножки в белых дешевых кроксах нервно переступили перед носом вип-гостя спа (девушка уже перешла к спине) и звонким голоском сообщили:
- Ставропольский Мед Универ закончила ... почти...
- Как это - почти? Выгнали что ли?
- Да нет. Я хорошо училась. Мать сильно заболела. Инсульт. Лежачая. Нужен уход. Пришлось вернуться в Пятигорск. На массаж выучилась и на маме теперь совершенствуюсь. Ей здорово помогает. Она уже до туалета сама может по стеночке добираться. А ведь лежала бревном после удара. И это огромный прогресс. Чисто на моем шиасю без уколов ...
- Чисто на чем?
- На шиасю
- Шиатцу наверное? - расхохотался Михаил, задрав голову от кушетки.
Он пять лет назад лечил спину на одном из японских люксовых курортов и местных мастеров шиатцу запомнил на всю жизнь, как впрочем и ощущение боли от нажимов железных пальцев с последующим приливом энергии в самых неожиданных местах тела.
Мышка Люся насупилась:
- Шиасю или шиатцу - неважно. А вот тут к Игорю Олеговичу, нашему генеральному, какой-то китаец важный приезжал, так он только ко мне ходил и говорил, что я все отлично делаю, - звонко объявила девочка, заканчивая массаж похлопыванием спины и попы.
- Всё. На сегодня - всё. Одевайтесь, пожалуйста.
Девушка подала Михаилу халат и продолжила щебетать.
- Вот только китаец все хвалил, хвалил, а никаких чаевых и не оставил. Коробочку с чайными пакетиками презентовал в конце. А на кой мне их труха зеленая? Мы тут такие травы в горах в июле собираем для чая, что китаезам и не снилось. Нектар, а не чай. Божественный напиток.
Миша натянул халат на разгоряченное размятое тело и протянул девочке тысячерублевку:
- Воот, Люсенька! Спасибо Вам. Возродился. Завтра рассчитываю еще и чайку вашего попробовать.
Массажистка зарделась.
- Ооой, я ж не к тому рассказывала, чтобы вы мне эти... чаевые... Я ж вообще про жизнь, про китайцев. Не нужно мне!
И она отвела его руку с бумажкой в сторону.
- Ну отчего же не нужно? Это же нормально. Принято так. Мне понравилось. Я оставляю "на чай". 10-15% от стоимости процедуры. Берите, берите!
- Нет, - Мышь решительно замотала головой. - Я не беру чаевых с тех, кто мне понравился.
И выскочила из кабинета, махнув Мише рукой в направлении администратора.
Михаил Михайлович Ягужинский, заместитель Министра одного очень уважаемого в стране Министерства, оказался в этом Семигорском санатории, а не где-нибудь в итальянских термах Лукки или Пизы по стечению жизненных обстоятельств непреодолимой силы. Во-первых, ввиду сложного профиля ответственности своего Министерства, он, как член правящей команды оказался под персональными санкциями ЕС и в Лукку ему теперь было нельзя. Во-вторых, с полгода назад владелец Семигорского санаторно-курортного комплекса присел в тюрьму в духе нового времени и санаторий отъехал под антикризисную команду Госимущества, которую возглавлял Игорь, старый приятель Миши. И Игорь очень зазывал Ягужинского к себе, обещая отличный отдых и восстановление. Ну и в-третьих, над головами команды Министерства и самого Ягужинского в последние месяцы собирались большие свинцовые тучи. И нужно было привести себя в форму и успокоить нервишки перед грядущими карьерными баталиями. Так что уединенный санаторный режим-восстановление - то, что Ягужинский прописал себе сам и взяв давно полагающийся ему отпуск и отпросившись у Министра по состоянию здоровья, Михаил и оказался на этой кушетке в руках хорошенькой Мыши и с видом в окне на гору Пашук.
Вечером того же дня, распивая с Игорем коньячок на веранде директорской дачи, Ягужинский небрежно поинтересовался:
- А что, Игорек? Можно за мной индивидуально до конца курса закрепить тут твою массажисточку. С чёлочкой такую. На мышку похожую? Люся, кажется...И чтобы процедуры на мою виллу перенести...
Игорь посмотрел на приятеля внимательно и усмехнулся:
- Мишель, у нас тут такое вообще-то строго на строго персоналу запрещено. Они тут все от 18-летних до 73-летних мечтают о приехавшем в наш санаторий олигархе или принце, который на колонотерапии вдруг разглядит их прекрасную душу и увезет от местных клизм в прекрасное далёко. Если я Люське такое разрешу, то мне ее после твоего отъезда уволить придется, иначе санаторий мой в публичный дом превратиться в раз. Понимаешь?
- Да подумаешь! Санаторий у него в публичный дом превратиться! У нас скоро все Правительство в публичный дом легализуется. Выйдет из тени, так сказать. Знаешь свежий прогон про путан?
Звонит одна путана другой и говорит:
- Приходи в гости!
- Да нет. Не могу.
- Почему?
- Да хлопот полон рот!
- Га-га-га! Хи-хи-хи!
- Ну Игорь, ну разреши. Ну уволишь ее потом! Ну я ей выходное пособие обеспечу на год. Зато просижу тут у тебя две недели полных на самой дорогой твоей вилле. Ну по-братски....
- Ну хрен с тобой! Для братушки не жалко потаскушки, как говорится. Забирай на индивидуальное обслуживание, но чтоб без скандалов! Давай хряпнем за прекрасных дам с видом на горы. Стоя! Почему бы двум государственным деятелям не выпить за прекрасных дам? А?
И деятели поднялись на ноги и, отсалютовав рюмками горе Пашук, презрительно закрывшейся облаком от них в вечернем небе, выпили отличного коньяка, закусив его местным свежим сыром...
...Люся мечтательно водила острым ноготком по бугристой спине Мишеньки, который сопел в полудреме, раскинувшись упитанной морской звездой на санаторной кровати. Она всегда знала, что это с ней случится. Она все это намечтала. И этого сильного и богатого москвича, который может всё или почти всё в масштабе ее любимого Семигорска и окрестностей. И открывавшиеся новые необъятные возможности в Москве. Она обязательно довылечит мать. У самых лучших докторов вылечит. И доучится в Меде. И потом откроет лучший в мире салон хиропрактики и лечебного массажа. И к ней, Люсе, будут приезжать всякие знаменитости и вот однажды возьмет и приедет актер Марк
Эйдельштейн, и она ему такой хиромассаж забацает, что он... Нет, про такое она представлять не будет. Она будет верной девушкой своему Мише. Ну а то, что попа у Михал Михалыча плоская и подвисает маленько, так это из-за работы. С утра до вечера сидеть по кабинетам - не шутки. Вред для организма огромный. Но она его на ноги поставит. Он у нее будет самый счастливый на свете...
Ягужинский повернулся к Люсе лицом:
- Ты о чем задумалась?
- О тебе! Ты мое счастье! Я тебя намечтала!
Слушать такое от Мыши было сейчас очень приятно. И хотя Миша не планировал никакого продолжения этому случайному курортно-санаторному эпизоду. Но здесь и сейчас, глядя на горы в окне и приятно прислушиваясь к звенящей пустоте и неге во всем теле после отличного массажа и секса, вдыхая голубой, звенящий птичьими трелями воздух сада, окружающего гостевую виллу санатория, он чувствовал всю уместность и своевременность этих признаний милой девушки-мышки.
- Мышка моя! Давай ты мне завтра горы покажешь! Поехали в Джилы Су. Олег говорит дорога открылась вроде. Он нам джип нормальный даст.
Люся аж задохнулась от счастья.
- Ахх! Конечно! Я тут родилась, а в Джиил Су была только один раз в школе. Нас туда автобусом везли почти 5 часов. Автобус школьный он медленный такой. Старенький. И обратно шесть. И преподы устали. Нам к Эльбрусу и не дали подобраться толком и ущелье мало посмотрели. Но все равно! Там такая красота несказанная! Я побегу готовиться. Я напеку лакумов с собой и чай в термосе заварю. Вкуснейший. Все. Я ночью все сделаю и в 7 утра - у тебя. Урррааа!
И тут Люся не удержалась и, совсем по-детски выражая восторг от будущей поездки, начала скакать на одной ножке по спальне. Потом напрыгнула на Мишу и прошлась поцелуями по всему его большому размягченному телу. Ягужинский поймал веселую головку девушки в районе своего живота. И мышка задержалась еще на 7 минут в комнате, реализуя вновь вспыхнувшее желание своего мужчины и повелителя...
... - Невероятно, - я и не мог себе представить, насколько это невероятно. Знаешь, Мышь! Я всегда не понимал и посмеивался над альпинистами. Пилить в гору. С мешком за плечами. С опасностью для жизни. Бред! Я думал, это больные на всю голову люди. Я думал это бред! А теперь понял. Потрясающее ощущение восторга.
Они сидели на сухой прошлогодней траве высокогорного плато, из которой только начали высовываться синие и желтые цветочки. Перед ними возвышались две величественные заснеженные вершины Эльбруса. Они казались невозможно близкими и божественно неприкосновенными. А над головой также близко и недоступно простиралось весеннее небо с постоянно меняющимся узором облаков.
Горы разговаривали с ними. Весенние горы болтливы.
Горы разговаривали с ними. Весенние горы болтливы.
Они потрескивали тающими ледниками, посвистывали ветром в расщелинах, шептались ручьями под камнями и вдруг — совершенно неожиданно — замолкали так глубоко и страшно, что человеку становилось слышно самого себя.
А это, как известно, самое неприятное.
Ягужинский сидел, обняв колени, и впервые за много месяцев не думал ни о Министре, ни о Следственном комитете, ни о новом заместителе председателя комиссии, которого прислали “усиливать контроль”. Не думал даже о телефоне, который лежал в кармане куртки и молчал уже третий час подряд — рекорд, невозможный еще неделю назад.
Он смотрел на Эльбрус и чувствовал странную вещь: будто вся его огромная, тяжелая, дорогая жизнь вдруг оказалась маленькой и ненастоящей.
— Мышь, — тихо сказал он. — А ты счастливой была когда-нибудь?
Люся задумалась серьезно, по-настоящему.
— Сейчас.
— Нет. Я не про сейчас. Вообще.
Она пожевала губу.
— Наверное... когда мама еще не болела. Мы летом на Бештау ходили. У нас денег почти не было, но мама пирожки жарила с картошкой и яйцом. И термос старый был с ромашковым чаем. И вот идешь вверх, жарко, тяжело, а потом садишься — и весь мир внизу. И кажется, что всё впереди.
Она улыбнулась.
— А потом как-то всё быстро стало позади.
Ягужинский усмехнулся.
— У всех так.
Он хотел сказать еще что-то важное, взрослое, философское... но телефон в кармане вдруг ожил и завибрировал так резко, словно змея дернулась под тканью.
На экране высветилось:
“Министр”.
Миша посмотрел на горы.
Потом на Люсю.
Потом снова на телефон.
И почему-то почувствовал почти физическую ненависть к этому маленькому предмету.
— Не бери, — тихо сказала Люся.
И он неожиданно для самого себя не взял. Телефон звонил еще дважды. Потом пришло сообщение. Потом еще одно. Потом наступила тишина. Люся осторожно положила голову ему на плечо.
— Всё же хорошо сейчас, да?
И тут произошло то, чего с Михаилом Михайловичем Ягужинским не случалось примерно с девяносто восьмого года. У него защипало в глазах. Он резко встал.
— Поехали вниз.
— Что случилось?
— Ничего. Просто поехали.
Но спускаться пришлось медленно. В горах уже начинал натягиваться вечерний туман. Джип переваливался по камням, Люся что-то рассказывала про водопады, про сусликов, про школьную экскурсию, а Ягужинский молчал всё тяжелее и тяжелее.
У самого спуска к ущелью они увидели старика. Тот стоял прямо посреди дороги возле старого “уазика” с открытым капотом и спокойно курил трубку, словно ждал именно их.
— Помочь? — крикнул Миша, притормаживая.
Старик посмотрел внимательно. Потом вдруг сказал:
— Тебе уже не помочь.
И усмехнулся. Люся испуганно ойкнула. А Ягужинский неожиданно рассмеялся.
— Это почему же?
— Потому что поздно.
Старик подошел ближе. У него были удивительные глаза — веселые и очень уставшие одновременно.
— Ты ведь думаешь, что у тебя беда впереди. А она у тебя давно уже случилась.
Ягужинский вдруг перестал улыбаться. Старик постучал пальцем по его груди.
— Здесь всё умерло давно. Просто ты только сейчас заметил.
И, будто сказав что-то совершенно бытовое, спокойно полез обратно под капот.
Люся шепнула:
— Поехали отсюда...
Они тронулись. Минут пять ехали молча. Потом Люся не выдержала:
— Дурак какой-то.
Но Ягужинский вдруг сказал:
— Нет. Не дурак.
И впервые за долгие годы подумал о том, что, возможно, вся его жизнь действительно была чем-то вроде очень дорогого санатория. С хорошим коньяком. С красивыми женщинами. С отдельной виллой. Где человек лечит всё, кроме души. А ночью, уже в санатории, когда Люся спала, свернувшись калачиком у него под боком, Ягужинский тихо вышел на веранду.
Гора Пашук темнела вдалеке.
Телефон лежал на столе. На экране было двадцать семь пропущенных. И одно короткое сообщение от Игоря:
“Мишель. Не возвращайся в Москву. Утром будут аресты.”
Он долго смотрел на эти слова.
Потом поднял глаза на горы. И впервые в жизни совершенно отчетливо понял две вещи.
Во-первых — всё кончилось.
А во-вторых — возможно, только сейчас всё по-настоящему начинается.