Свекровь плакала, Григорий молчал, а я стояла с ключом в руке. Мне казалось, что я поступаю правильно.
Моя мама – человек, которого я не заслуживаю. Когда я уходила жить к Григорию, она обняла меня, подержала ровно столько, сколько нужно, и молвила:
– Запомни, дочь. Ты у себя одна, и мы у себя одни. Люби себя в первую очередь. А если он тебя когда-нибудь обидит, папа приедет сразу.
Потом отпустила. Не стала плакать, не полезла с советами. Конечно, она звонила. Редко. Всегда сначала спрашивала:
– Тебе удобно сейчас говорить?
Про Григория говорила только хорошее, хотя, надо думать, замечала всякое.
А потом в нашу жизнь ворвалась Роза.
***
Свекровь была длинноногая, сухая, с редкими волосами, подстриженными коротким бобом, она носила юбку ниже колена и никогда не смотрела в глаза, когда оправдывалась. Впрочем, оправдываться ей приходилось часто, потому что Роза считала себя хозяйкой любого пространства, в котором находился ее сын.
Ключ от нашей квартиры Григорий дал ей еще при переезде. С этих пор она практически прописалась у нас.
В тот день, когда все началось, я вернулась из магазина, а детскую было не узнать. Розин шарф висел на стуле, ее стоптанные туфли стояли у порога, а кроватка дочки переехала к другой стене. Шкаф с игрушками сдвинут к окну. На полке появилась новая вазочка с искусственными ромашками.
– Я переставила, потому что там дует, – проговорила Роза, не глядя на меня. – Ты разве не замечала?
Не дуло ничего. Я проверяла, клеила полоску бумаги к раме: лист не шевельнулся. Но Роза уже поправляла плед на диване и трогала мои книги на полке, прикидывая, куда их тоже переставить.
Я собралась с духом и попросила:
– Роза Игнатьевна, в следующий раз позвоните, пожалуйста, заранее.
Она вздохнула.
– Я же мать, Региночка. Мне что, запись на прием оформлять?
Я не стала отвечать. Пошла на кухню, достала телефон. На экране светилось сообщение от мамы: «Дочь, удобно говорить?»
Я подумала, почему моя мама спрашивает разрешения, а свекровь – нет? И тут же себе ответила: ладно, у всех по-разному. Убрала телефон. И начала наводить порядок в детской.
Роза попыталась было качать права, но, в конце концов, ушла, обиженно поджав губы.
Прошло несколько недель. Как-то я пришла с работы раньше обычного. Дочка наша Стеша сидела на кухне вся перемазанная шоколадом, а Роза давала ей еще кусок.
Шоколад. У ребенка от него отекало лицо, чесались руки, и потом трое суток она не могла нормально спать. Мы говорили об этом.
Григорий говорил. Я записку вешала на холодильник.
– Роза Игнатьевна, – я не повысила голос, хотя челюсть свело. – Ей нельзя шоколад. Вы же знаете об этом.
– Ой, ну один кусочек! Ребенок же хочет.
Она повернулась к Стеше, погладила по голове.
– Мама у нас строгая, да? А бабушка добрая, бабушка разрешает.
Дочка смотрела то на меня, то на бабушку, не понимая, чью сторону принять. Щеки у нее уже покраснели. Я прикусила внутреннюю сторону щеки, досчитала до пяти.
– Если ей станет плохо от ваших конфет, – сказала я, – повезете в больницу сами. И объяснять врачу будете тоже сами.
Роза отодвинула шоколад. Губы у нее задрожали, она отвернулась к окну и промокнула глаза кончиком носового платка. Конечно, она не плакала по-настоящему. Она просто хотела показать, что ее обидели.
На следующее утро Григорий сказал за завтраком:
– Мама звонила. Плакала. Ты не могла помягче?
Я намазывала масло на хлеб, медленно, аккуратно, до самых краев. Подумала: если я скажу то, что я думаю, будет скандал. Но если промолчу, Роза снова придет с шоколадом или еще с чем похуже.
– Гриша, у ребенка аллергия. Не капризы, а аллергия.
Он кивнул, но так, как кивают, когда хотят закрыть разговор, а не когда соглашаются.
***
Через пару дней я встретилась с давней подругой Дианой. Она с юных лет говорила, как рубила, коротко, точно, без обходных путей.
– Моя снова в субботу пришла, – начала Диана, имея в виду свою свекровь. – Открывает холодильник, нюхает кастрюлю, морщится. Говорит: «Я бы сварила по-другому». Я ей: «Так сварите. Но у себя дома». А она мне: «Ты с матерью мужа так разговариваешь?»
Она помолчала, потом добавила:
– А вот твоя мама... Она ведь ни разу так не сделала?
– Нет, – вздохнула я. – Ни разу. Мама всегда спрашивает, нужна помощь или совет. Когда дочка родилась, я ждала, что мама начнет учить, контролировать, как все бабушки. А она спросила один раз и больше не лезла.
– Значит, так бывает, – задумчиво молвила Диана. – Бывают матери, которые просто любят. А я думала, это сказки.
Я шла домой, и мысль не отпускала: а если просто сказать нет? Если сказать Розе, что больше не надо приходить без звонка?
***
Прошло несколько дней. Погода в эту субботу была хорошая, и мы с Дианой договорились вместе погулять с детьми. Я вернулась с работы, открыла дверь и вдруг поняла, что в квартире тихо. Тапочки Розы у порога. Куртки Стешиной на вешалке нет. Детских ботинок нет.
Я крикнула. Никто не ответил. Заглянула в детскую, в гостиную, в спальню, на балкон. Пусто. Набрала Розу: телефон недоступен. Набрала Григория.
– Ну… мама ничего не говорила… – растерялся он. – Может, вышли ненадолго?
Я тоже растерялась. Пока думала, что делать, вернулась Роза. Губы у Стеши были измазаны мороженым, а Роза сияла, как именинница.
– Погуляли! – объявила она. – Воздух свежий, чудо!
Я забрала у нее дочку и повела умываться.
– Вы увели ребенка без спроса.
– Господи, Регина, я же бабушка! Что мне, протокол составлять?
Я хотела ответить. Но у Розы зазвонил телефон, она подняла трубку и ушла в прихожую.
И я услышала.
– Гриша, – Роза говорила в трубку, не понижая тона, – ну что ты хочешь? Твоя жена как с цепи сорвалась. Я ребенка погулять вывела, а она устроила допрос. Неудивительно, кстати. Ее мать такая же – холодная, ни разу к внучке толком не приехала. Яблоко от яблони, Гриша.
Я слушала. Мама, которая научила меня не лезть в чужую жизнь, которая звонила раз в неделю и спрашивала «удобно?», которая ни разу не пришла без приглашения… Роза назвала ее «холодной».
Свекровь повесила трубку и вышла из прихожей. Тут постучали дверь, я открыла и впустила Диану с Юлькой.
– Ну что, идем? – поинтересовалась Диана, кивнув свекрови.
– Да, идем. Пять сек.
– Да не вопрос.
Я подошла к Розе. Та отвела взгляд, как делала всегда, когда знала, что виновата.
– Роза Игнатьевна, – я говорила негромко. – Отдайте ключ.
– Что?
– Ключ от нашей квартиры. Сейчас.
В этот момент с работы вернулся Григорий. Он услышал мою просьбу и оторопел.
– Регина… – начал он. – Ты что...
– Я слышала, – я даже не взглянула на него. – Все слышала. Что я с цепи сорвалась. Что моя мать холодная.
Роза прижала сумочку к груди, глаза забегали.
– Я не так говорила, ты не так поняла...
– Я поняла ровно так, как вы говорили, – я протянула руку. – Ключ.
Роза посмотрела на Григория, ждала, что сын вмешается. Григорий молчал, сжав челюсть.
Роза отдала мне ключ. Я сжала его.
– Вы больше не будете оставаться со Стешей без меня, – сказала я. – Ни гулять, ни кормить, ни забирать из садика ее не будете. Только когда я разрешу и буду рядом.
Роза всхлипнула – на этот раз, кажется, по-настоящему.
– А мою маму, – продолжила я, – мою маму вы не знаете. Она научила меня тому, чего вы не знаете сами. Уважению. И не лезть туда, куда не звали.
Григорий дернулся, будто хотел что-то сказать, но так и не сказал.
Роза ушла. Дверь за ней закрылась тихо. А мы с Дианой пошли гулять, точнее, посидеть в кафе, надо же было отметить победу.
***
С этих пор Роза видит внучку по субботам, когда я дома. Приходит, садится в кресло, играет с ребенком. Уходит через пару часов. Никаких «погуляли», никаких конфет.
Григорий не ругается, не упрекает, молчит. Мы разговариваем, живем вместе, но иногда он смотрит на меня долго, оценивающе и отводит глаза первым. Роза рассказывает соседкам, что невестка ее выгнала, забрала ключ, запретила видеть внучку. Половину она додумала, конечно.
Диана, кстати, тоже забрала ключ у своей свекрови. Позвонила мне вечером, засмеялась в трубку:
– Ты мне пример подала. Теперь моя ревет, а я, наконец-то, дышу спокойно.
А потом добавила:
– Но знаешь, иногда мне кажется, мы с тобой слишком уж... Может, они просто любят по-своему?
– Может быть, – согласилась я.
А потом мне позвонила мама. И я услышала до боли знакомый вопрос:
– Дочь, удобно говорить?
– Удобно, мам.
Мы поговорили. Она не спросила ничего лишнего, что-то почувствовала, наверное, но не полезла. Как всегда.