Вера позвонила в четверг, ближе к вечеру. Голос был праздничный, незнакомо-легкий, и я сразу поняла: случилось что-то хорошее. Дочь не звонила мне просто так уже давно.
– Мам, я выхожу замуж.
Я как стояла, так и села. Вера выходит замуж. Вера, которая после развода ходила с таким лицом, будто мир задолжал ей, наконец нашла кого-то.
– Верочка, – вымолвила я. – Господи, как я рада!
Она помолчала. Потом добавила другим тоном:
– Только давай сразу. Если ты продолжаешь ездить к Милане, на свадьбу можешь не приходить.
Трубка продолжала что-то говорить, а я сидела и моргала, потому что моргаю всегда, когда не знаю, что делать. Еще со школы так повелось: учительница спрашивает – я моргаю. Павел злится – я моргаю. Дочь ставит ультиматум – я моргаю, как будто это поможет.
Нашему семейному противостоянию к тому моменту шел седьмой год. Впрочем, это было не противостояние даже, а что-то хуже, тихое, затяжное, с перемириями, от которых становится только тяжелее.
Верин бывший муж Андрей ушел от нее и сразу же сошелся с Миланой. С моей младшей дочерью. С сестрой своей бывшей жены.
Как-то Милана пришла ко мне и проговорила:
– Мам, мне надо тебе кое-что рассказать…
Я еще подумала, что она беременна. Хотя бы просто беременна, без всего остального. Но нет. Все остальное прилагалось…
Развод длился почти год. Вера похудела, стала ходить к психологу, потом бросила, потом снова начала. Милана молчала, Андрей молчал. Они поженились тихо и долго жили без детей. А в прошлом году у них родилась дочка. Моя внучка, которую я впервые увидела через экран телефона.
Милана прислала фотографию, и девочка на ней была похожа на Веру во младенчестве. Что, конечно, было какой-то жестокой шуткой мироздания.
Павел, мой муж, определился сразу: Милана предала сестру, и точка. Он перестал произносить ее имя, будто это могло что-то исправить. Вера с Миланой не разговаривали. А я оказалась посередине, как та фотография на холодильнике, снимок с дня рождения, где обе дочери еще обнимаются, улыбаются. А Верина рука лежит на Миланином плече. Фотография осталась, а обнимать друг друга они перестали.
Я тогда впервые подумала: а если придется выбирать? Подумала и тут же отмахнулась. Глупость. Мать не выбирает. Мать – она для всех.
Я ошибалась.
***
Вера приехала в субботу обсуждать свадьбу. Павел вышел из комнаты в своей тельняшке, прихрамывая на левую ногу, старая травма, которая напоминала о себе каждую осень. Сел рядом с Верой, положил ладонь ей на плечо.
Вера, мощная, широкая, с тяжелыми темными волосами, стриженными по-модному, рядом с ним выглядела крепче и увереннее, чем на самом деле была.
– Вот, смотри, – она разложила образцы приглашений на столе. – Этот шрифт или этот?
Я наклонилась, разглядывала буквы, трогала плотную бумагу. Все было красиво, дорого, с золотым тиснением. Вера заслуживала этого. После всего заслуживала вдвойне.
– Мне кажется, этот, – показала я.
– А цвет? Я думаю, сливочный. Или слишком бледно?
– Сливочный хорошо, – кивнула я. – Элегантно.
Все шло мирно, пока Вера не замолчала на середине фразы, а потом отложила образец и посмотрела на меня.
– Ты была у нее на прошлой неделе? – без обиняков поинтересовалась она.
Я знала, о ком она. Можно было соврать. Павел взглянул на меня, и я увидела, что он тоже ждет ответа.
– Да. Заезжала.
Вера подобрала образцы со стола, аккуратно, методично, один за другим, как будто убирала со стола после ужина, а не сворачивала разговор о собственной свадьбе.
– Понятно.
– Верочка, я...
– Мам, я тебе сказала. Или я, или она. Ты выбрала.
– Я ничего не выбирала! – я повысила голос, хотя не собиралась. – Я к внучке ездила. Ей скоро год, она ходить начала, я хотела...
– К внучке, – Вера усмехнулась. – Родившейся от моего бывшего мужа. Которого у меня увела моя сестра. Мам, ты хоть слышишь, как это звучит?
Павел тоже не остался в стороне:
– Вера правильно говорит. Нельзя быть по обе стороны.
Я растерялась. На столе лежала коробка с принесенным дочерью зефиром, он уже нагрелся, стал мягким. И запах ванили казался неуместным, слишком сладким для такого разговора.
Вера встала. Застегнула куртку и взялась за дверную ручку.
– Я тебе условие поставила. Думай.
Она ушла. На столе остался зефир, карточка с золотым шрифтом, которую она забыла забрать, и тарелка с нарезанной колбасой, к которой никто не притронулся.
Вечером я набрала Веру. Руки не слушались, три раза промахнулась мимо кнопки, пока Павел смотрел из кресла с выражением «ну давай, давай». Вера сняла трубку на пятом гудке.
– Верочка, я приду на твою свадьбу. Обязательно приду. Но Милана тоже моя дочь. Я не буду делать вид, что ее не существует.
Вера помолчала. Потом выдохнула:
– Ну и все.
И положила трубку.
Мои ладони были мокрые. Мне казалось, что я впервые произнесла это вслух, то, что крутилось в голове все эти годы. Милана тоже моя дочь. Простая фраза, от которой у меня взмокли ладони.
Из комнаты Павел произнес негромко, но так, чтобы я точно услышала:
– Ты сейчас все испортишь. Все.
Я выключила свет на кухне и пошла спать.
***
Свадьбу назначили на октябрь. Вера готовилась серьезно, основательно, как делала все в жизни: выбрала ресторан, утвердила меню, заказала платье. Я узнавала подробности от Павла, он ездил к ней каждую неделю, помогал, договаривался с фотографом, возил образцы тканей для декора.
Возвращался довольный, усталый, рассказывал мне за ужином: какой зал, какие цветы, какой торт. Рассказывал и одновременно не рассказывал, потому что каждая деталь была маленьким напоминанием: ты в этом не участвуешь.
Я пыталась. Звонила Вере, предлагала помочь, может, платье вместе выберем? Может, с рестораном помочь? Вера отвечала коротко:
– Уже выбрала.
– Уже решила.
– Не надо.
Платье она выбирала с подругой Светкой, бывшей одноклассницей, которая стала ей ближе матери за эти годы. Что ж, Светка не ездила к Милане. Светка была на правильной стороне.
Однажды я оказалась у Веры, привезла банки с вареньем, абрикосовым, Вера его любила с детства. Вера была на работе, дверь открыл ее жених Игорь, спокойный, рослый, приятный. Я поставила банки в прихожей, и он пригласил зайти.
На кухонном столе лежала папка с документами, а сверху – распечатка со схемой рассадки гостей.
Я не хотела смотреть. Но посмотрела.
В графе рядом с женихом значилось: «мать жениха – Елена Борисовна». В графе рядом с невестой: «Светлана».
Не «мать невесты». Светлана.
Игорь заметил мое замешательство и неловко закрыл папку ладонью:
– Наталья Петровна, это еще черновой вариант, Вера все время переделывает...
– Конечно… Конечно, черновой.
Я забрала сумку, попрощалась. Вышла на лестничную площадку, прислонилась к стене и стояла так, пока не услышала шаги внизу. Потом спустилась, дошла до остановки, села в автобус и ехала, глядя в мутное стекло на проплывающие осенние тополя.
***
Через неделю я попробовала по-другому. Приехала к Вере, уже к ней самой, днем, когда точно знала, что застану. Привезла конверт с деньгами, откладывала полгода, экономила на себе. Конверт был плотный, белый, я написала на нем: «Верочке на свадьбу, от мамы с любовью».
У Веры сидела Рая, старшая сестра Павла, и все та же Светка. Пили кофе, перебирали ленты для букетов: атласные, разной ширины, персиковые и кремовые.
На полу стояла коробка с бокалами, на спинке стула висел чехол, из-под которого выглядывал край белого кружева. Платье.
– Верочка, – я протянула конверт. – Вот. На свадьбу. Хотела помочь.
Вера посмотрела на конверт, потом на меня. Светка опустила глаза, Рая неуверенно заулыбалась.
– Не нужны мне твои деньги, мам, – произнесла после паузы Вера. – Ты их и так Миланке таскаешь. Продукты возишь, одежду для ребенка. Думаешь, я не знаю?
– Я и тебе...
– Мне не надо. Спасибо. Игорь хорошо зарабатывает, мы справимся.
Рая прокашлялась:
– Наташ, может, не сейчас, а?
Я стояла с конвертом в вытянутой руке, и рука медленно опускалась. В голове было тяжело, будто набили мокрым песком, и я не могла придумать ни одного слова, которое здесь помогло бы. Светка теребила ленту. Вера отвернулась к бокалам, будто разговор закончился.
Конверт я положила на тумбочку у двери, тихо, чтобы не привлекать внимания.
***
На лестнице меня догнала Рая. Схватила за локоть, зашептала:
– Наташ, не лезь. Ей больно. Ты же понимаешь.
– Мне тоже больно, Рая.
– Ну так потерпи. Ты же мать.
Я кивнула. Конечно, мать. Мать должна терпеть, это все знают, это первое, чему учат. Терпеть, когда дочь не берет деньги. Терпеть, когда твое имя вычеркнуто из схемы рассадки. Терпеть, когда тебя заменили подругой. Только никто не объяснил, до какого предела. Что делать, когда предел уже за спиной, а терпение не кончилось, просто превратилось во что-то другое.
В усталость, может быть. Или в решимость – я пока не разобралась.
Конверт Вера вернула через Павла. Он положил его на кухонный стол без слов, и я убрала деньги обратно в шкатулку.
На этаже ниже жила Зоя Ильинична, соседка, которую я знала лет тридцать. Она пережила свое – два сына, которые поссорились из-за отцовского гаража, а потом из-за гаража развалилось все остальное: наследство, дни рождения, Новый год. Она приняла сторону старшего. Младший перестал звонить.
А через три года и старший замолчал, решил, что мать любит его не просто так, а потому что он «выиграл».
Зоя Ильинична осталась одна.
Мы столкнулись у почтовых ящиков. Она посмотрела на мое лицо и позвала пить чай. Я зашла, хотя не собиралась.
– Знаю, что у тебя, – начала Зоя Ильинична. – Вижу, какая ты ходишь. Как загнанная.
Я промолчала.
– Я тогда тоже выбрала. Думала, раз Сережка виноват, пусть отвечает. Встала на сторону Коли. И потеряла обоих, Наташ. Не за день, не за месяц, медленно, как нитка рвется. Сначала Сережа перестал звонить. Потом Коля решил, что я его люблю не просто так, а «за заслуги». Теперь оба молчат…
Она допила чай и со стуком поставила свою чашку.
– Не повторяй моей ошибки. Люби обеих. Не позволяй никому ставить тебе условия, ни детям, ни мужу. Ты мать, матерью останешься, что бы они ни сделали.
Я шла домой по лестнице и думала, а ведь правда. А если я потеряю обеих? Ведь любой выбор приведет к одному и тому же. Мысль была такой ясной и такой страшной, что я остановилась на площадке между этажами, схватилась за перила и постояла так с минуту, пока не выровнялось дыхание.
Вечером Павел тихо молвил за ужином:
– Вера просила передать. Если ты появишься на свадьбе после того, как ездила к Миланке, она уйдет из зала.
Я положила вилку.
– Паш, она серьезно?
Он посмотрел на меня и пожал плечами:
– Я думаю, да. Ты ее знаешь, она такая.
И продолжил есть. Котлета, гречка, салат из огурцов. Нормальный ужин. Нормальная фраза, от которой мне захотелось перестать дышать.
***
До свадьбы оставался день. Я купила платье, серо-голубое, ниже колена, с мелким рисунком. Примеряла дома, когда Павел ушел к соседу. Стояла перед зеркалом в спальне и смотрела на себя, полноватая женщина с гладким пучком на затылке.
Милана позвонила утром в день свадьбы. Она звонила редко, боялась, что я не возьму трубку. Или возьму, но голос будет таким, каким бывал у Павла, когда он слышал ее имя. Милана вообще всего боялась, округлая, мягкая, с пышными волосами, которые вились без укладки и без порядка.
Она и в детстве была такой, тихая, виноватая заранее, будто знала, что однажды натворит непоправимое. Хотя, уж если начистоту, на мой взгляд, брак Андрея и Веры и так трещал по швам, он ушел не к Милане, он ушел от Веры.
– Мам, – начала она. – У Ксюши температура. К доктору только в понедельник попадем. Я не знаю, что делать, мам.
Она не просила приехать, и я не выдержала:
– Высокая?
– Тридцать восемь... Она не ест, только плачет.
– Ты скорую вызвала?
– Только что… Ну, минут сорок назад уехала скорая.
Я слышала, как на заднем плане плачет Ксюша, тонко, жалобно, как плачут совсем маленькие дети, когда им больно, но они еще не умеют сказать где. Милана зашептала куда-то в сторону:
– Тише, тише... — и замолкла.
Свадьба Веры сегодня. Через четыре часа, но нам с мужем нужно быть там пораньше. Я стояла в коридоре в серо-голубом платье, которое купила для этого дня, и поняла, что от моего решения зависит все.
Павел вышел из ванной, выбритый, в рубашке, которую надевал только по праздникам, светлая, с жестким воротником.
– Собирайся, опоздаем, – молвил он.
– Паш, – я посмотрела на него. – Милана звонила. Ксюша заболела. Температура высокая, Андрей уехал, скорая ничем особо не помогла...
Павел остановился. Лицо его ничего не выразило, ни злости, ни сочувствия. Просто стало неподвижным.
– Даже не думай. Сегодня Веркин день.
– Паш, там ребенок.
– И что?
Я набрала Веру. Гудок, другой, третий. Не берет. Написала сообщение: «Верочка, перезвони, пожалуйста. Срочно». Ответа не было, конечно, невеста в день свадьбы, ей не до телефона, подруги, парикмахер, платье.
Минут пять я не двигалась с места. Павел ждал у двери в ботинках. Часы на стене тикали.
Я посмотрела на себя в зеркало, серо-голубое платье, аккуратный пучок, туфли, которые натирали, но я терпела, потому что других нарядных не было. Мать невесты. Которую не ждут, но которая все равно собиралась прийти. Перед глазами встала схема рассадки – «Светлана» – и конверт, который вернулся ко мне через Павла. Вера, отвернувшаяся к бокалам. Рая со своим: «Потерпи».
А потом – Ксюшин плач в телефоне… И голос Зои Ильиничны: «Не повторяй. Люби обеих».
Внизу живота тянуло, тягуче, тошнотно. Я провела рукой по волосам, пучок сбился, шпилька выскочила, я не стала поправлять. Павел ждал, Милана ждала.
Я сняла серо-голубое платье, повесила на вешалку и надела обычное, темное, домашнее, то, в котором ездила к Милане.
– Наталья, – нахмурился Павел.
Он называл меня полным именем, только когда злился по-настоящему.
– Я еду к Милане, – сообщила я. – Ксюша болеет, а она одна.
– Ты понимаешь, что делаешь?
– Понимаю.
Я взяла сумку и ключи от машины, старенькой, пыльной, на которой обычно ездила на рынок. Павел посторонился молча. Не произнес ни слова, только посмотрел с укором.
Я поехала к Милане. Помогла дать лекарство, и вскоре внучка сонно засопела в своей кроватке.
– Мам, – вдруг спохватилась Милана. – У Веры же сегодня...
– Я знаю.
– Ты из-за меня не поехала?
– Я поехала к больной внучке. Не «из-за тебя» и не «против Веры». К Ксюше. Все, точка.
Милана заплакала, беззвучно, только плечи тряслись. Я не стала ее утешать, просто сидела рядом.
На телефоне было три пропущенных от Павла и одно сообщение от Веры. Я открыла его позже, когда Милана уснула на диване, не дойдя до кровати.
«Место матери невесты было пустым. Все видели. Все спрашивали. Но ты свой выбор сделала».
Я прочитала, закрыла телефон и долго сидела в темноте чужой кухни.
***
Игорь оказался хорошим человеком, спокойным, надежным. Свадьба, говорят, получилась красивой. На фотографиях, которые Павел показал мне потом, Вера улыбалась, широко, по-настоящему, даже на снимке видно было, что она счастлива.
Вера со мной не разговаривает. Совсем. Когда я звоню, сбрасывает. Когда пишу – не отвечает. Павел ездит к ней раз в неделю, привозит фотографии и рассказы, Вера делает ремонт, Вера завела собаку, Игорь получил повышение. Я слушаю и каждый раз чувствую, что между мной и мужем словно выросла перегородка. Мы живем в одной квартире, ночуем в одной кровати, ужинаем за одним столом. Но говорим только о погоде и о том, что в магазине снова все подорожало.
К Милане я езжу по-прежнему. Ксюша выросла, начала говорить, называет меня «ба», коротко, деловито, протягивая ко мне руки. Мы не говорим о Вере.
Это наше негласное правило, которое никто не устанавливал, но все соблюдают.
Я передаю Вере гостинцы через Павла – варенье, пирожки, вязаные носки. Павел берет пакет молча, без комментариев. Я не знаю, отдает он или выбрасывает по дороге. Спрашивать не хочу.
Фотография на холодильнике, та, старая, где обе дочери обнимаются, на месте. Павел однажды снял ее и положил в ящик. Я достала и поставила обратно. Он больше не трогал.
Иногда по вечерам, когда Павел засыпает в кресле перед телевизором, я достаю телефон и листаю фотографии. Вера в пять лет, коленки в зеленке, бант на макушке. Милана в три годика, круглая, теплая, с вишневым соком на подбородке. Обе мои…
Зоя Ильинична поинтересовалась на днях, как мои дела. Нормально дела, что уж тут…
Только по ночам мне снится один и тот же сон: длинный стол, накрытый для праздника, белая скатерть, и по обе стороны сидят мои девочки. Обе улыбаются. Обе зовут меня. Просыпаюсь – подушка мокрая, тикают часы.