Белое свадебное платье , сидело на Кате,как влитое. Она стояла у окна банкетного зала и смотрела, как кружатся в танце гости — чужие и почти родные, весёлые и притворно весёлые. Музыка гремела, шампанское лилось рекой, и только она на секунду выдохнула, прислонившись к холодному стеклу, как услышала
— Катюша, можно тебя на минуточку?
Голос был мягкий. Почти ласковый. Почти.
Тамара Николаевна — мать Алексея, её мужа, боже, как это звучит — мужа! — уже сидела рядом на диванчике в углу зала, подальше от столов, подальше от чужих ушей. Она похлопала по бархатной обивке рядом с собой, как хлопают по спине послушную собачку.
Катя села.
— Ты такая красивая сегодня, — начала свекровь, и в её глазах мелькнуло что-то, что не было восхищением. — Лёша счастлив. Я вижу.
— Я тоже счастлива, — осторожно ответила Катя.
— Вот и хорошо. — Тамара Николаевна сложила руки на коленях, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Я хотела спросить... Ты меня мамой будешь называть? Мне просто интересно. По-семейному.
Катя не ожидала этого вопроса так рано. Не в первый же день. Не в первые же часы. Она смотрела на женщину в бордовом платье с брошью в виде камеи и думала — одну секунду, только одну — что ответить.
— Тамара Николаевна, — сказала она спокойно, — нет. По имени и отчеству. У меня есть мама. Одна. И мне было бы нехорошо.
Тамара Николаевна не изменилась в лице. Только брошь чуть качнулась, когда она еле заметно выпрямилась.
— Понятно, — произнесла она тоном, в котором было всё что угодно, кроме понимания. — Что ж. Это твоё право.
Катя уже было решила, что разговор окончен, и хотела встать — там её ждал Лёша, там ждало шампанское и первый танец — но рука свекрови легонько коснулась её запястья.
— Подожди. Ещё один вопрос. Последний, обещаю.
Последний. Катя уже чувствовала, что это не последний.
— Слушаю вас.
— Ты будешь меня уважать? И слушаться? — Тамара Николаевна говорила тихо, почти нежно, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Понимаешь, я просто хочу, чтобы у нас сразу сложились мирные отношения. Без конфликтов. Ты же умная девочка.
Умная девочка. Что-то внутри Кати щёлкнуло. Тихо, но отчётливо — как взводимый курок.
Она посмотрела свекрови прямо в глаза. Карие, красивые, привыкшие к тому, что на них смотрят снизу вверх.
— Тамара Николаевна, — начала Катя, и голос у неё был ровный, как замёрзшая река, — уважение — это не то, что я раздаю авансом. Его зарабатывают. Разве не так?
— Ну, я...
— Я должна его заслужить — и вы, наверное, тоже. Мы с вами совсем не знаем друг друга. Мы встречались шесть раз за два года. — Катя слегка наклонила голову. — Буду ли я слушаться? Честно скажу: нет. Потому что сегодня у меня появился муж. Он — моя семья. Мы у вас побудем немного и съедем. Это не обсуждается.
Тамара Николаевна открыла рот.
— Но Лёша...
— Лёша знает, — спокойно сказала Катя. — Мы это решили вместе. Ещё три месяца назад.
В зале грянула новая песня — громкая, весёлая, кто-то закричал "горько!", и десятки голосов подхватили. Жених стоял посреди зала и искал глазами невесту. Нашёл — и улыбнулся так, что у Кати на секунду перехватило дыхание.
Она встала.
— Тамара Николаевна, я очень хочу, чтобы у нас были хорошие отношения. По-настоящему хочу. Но они будут строиться на равных. Не на послушании. — Она чуть улыбнулась. — Идёмте, нас зовут.
Свекровь не спала той ночью.
Она лежала в своей комнате — в той самой квартире, где вырос Лёша, где до сих пор стояли его детские книжки на полке — и думала. Прокручивала этот разговор снова и снова, как старую плёнку.
Уважение зарабатывают.
Никто никогда не говорил ей этого в лицо. Сноха сына её подруги Вали — та молчала в тряпочку три года. Невестка Раисы — та и вовсе плакала на кухне, зато называла свекровь "мамочкой".
А эта...
Тамара Николаевна включила ночник и взяла телефон.
Лёшенька, позвони, когда сможешь. Нам надо поговорить.
Алексей позвонил на следующий день. Они с Катей ещё были в гостинице — первая ночь молодожёнов, никакого медового месяца, денег не хватило, но они были счастливы и этому.
Он вышел на балкон. Катя слышала разговор через стеклянную дверь — слова не разобрать, но интонации. Голос матери — высокий, обиженный. Голос мужа — ровный, терпеливый, твёрдый.
Через двадцать минут он вернулся. Лёг рядом. Уставился в потолок.
— Ну? — тихо спросила Катя.
— Она сказала, что ты была груба.
— Я знала, что она так скажет.
— Я сказал ей, что ты была права.
Катя повернула голову. Он смотрел в потолок, и в уголках его губ жила едва заметная улыбка.
— Серьёзно?
— Серьёзно. — Он взял её за руку. — Я люблю маму. Но я женился на тебе. Это разные вещи, и я давно решил, что не буду их путать.
Катя молчала. За окном гудел город, шуршали машины, где-то внизу смеялись люди.
— Она обиделась? — спросила Катя наконец.
— Да. Но она справится. Она сильная женщина. Просто... не привыкшая ,что не принимают ее требований.
Они прожили у Тамары Николаевны сорок два дня.
Это было непросто. Свекровь гремела посудой по утрам — чуть громче, чем нужно. Передвигала Катины вещи в ванной — чуть дальше, чем стояли. Спрашивала Лёшу, что он хочет на ужин, глядя при этом в стену.
Катя не отвечала на эти маленькие войны.
Она готовила борщ — молча, но вкусно. Убирала за собой — аккуратно, без демонстраций. Разговаривала с Тамарой Николаевной — ровно и вежливо, без заискивания и без колкостей.
На тридцать первый день свекровь зашла на кухню, где Катя пила чай и читала книгу.
Помолчала.
Потом поставила на стол тарелку с пирожками.
— Я с капустой сделала. Лёша говорил, ты любишь.
Катя подняла глаза.
— Спасибо, Тамара Николаевна.
Та кивнула и вышла. Но в дверях остановилась — спиной, не оборачиваясь.
— Ты... правильно тогда сказала. На свадьбе. Я просто... не привыкла.
— Я понимаю, — тихо ответила Катя.
Больше они к тому разговору не возвращались.
Через сорок два дня Катя и Алексей получили ключи от своей квартиры — маленькой, с окном во двор, с кривоватыми обоями, которые они переклеивали вместе, смеясь и ругаясь над пузырями.
На новоселье приехала Тамара Николаевна.
Привезла торт. И фикус в горшке — "для уюта".
— Красиво у вас, — сказала она, оглядывая комнату. — Чисто.
— Заходите почаще, — сказала Катя. И это не было вежливостью. Почти.
Тамара Николаевна поставила фикус на подоконник и долго смотрела, как он стоит на свету.
— Катя, — произнесла она наконец негромко, всё ещё глядя на цветок. — можно, если ты позволишь,буду к вам приезжать?
— Можно, и даже нужно — ответила Катя.
И улыбнулась.
Не свекрови — хотя и ей тоже. Просто — тому, что иногда честный разговор на свадьбе стоит больше, чем три года притворного мира.ова не разобрать, но интонации. Голос матери — высокий, обиженный. Голос мужа — ровный, терпеливый, твёрдый.
Через двадцать минут он вернулся. Лёг рядом. Уставился в потолок.
— Ну? — тихо спросила Катя.
— Она сказала, что ты была груба.
— Я знала, что она так скажет.
— Я сказал ей, что ты была права.
Катя повернула голову. Он смотрел в потолок, и в уголках его губ жила едва заметная улыбка.
— Серьёзно?
— Серьёзно. — Он взял её за руку. — Я люблю маму. Но я женился на тебе. Это разные вещи, и я давно решил, что не буду их путать.
Катя молчала. За окном гудел город, шуршали машины, где-то внизу смеялись люди.
— Она обиделась? — спросила Катя наконец.
— Да. Но она справится. Она сильная женщина. Просто... не привыкшая ,что не принимают ее требований.
Они прожили у Тамары Николаевны сорок два дня.
Это было непросто. Свекровь гремела посудой по утрам — чуть громче, чем нужно. Передвигала Катины вещи в ванной — чуть дальше, чем стояли. Спрашивала Лёшу, что он хочет на ужин, глядя при этом в стену.
Катя не отвечала на эти маленькие войны.
Она готовила борщ — молча, но вкусно. Убирала за собой — аккуратно, без демонстраций. Разговаривала с Тамарой Николаевной — ровно и вежливо, без заискивания и без колкостей.
На тридцать первый день свекровь зашла на кухню, где Катя пила чай и читала книгу.
Помолчала.
Потом поставила на стол тарелку с пирожками.
— Я с капустой сделала. Лёша говорил, ты любишь.
Катя подняла глаза.
— Спасибо, Тамара Николаевна.
Та кивнула и вышла. Но в дверях остановилась — спиной, не оборачиваясь.
— Ты... правильно тогда сказала. На свадьбе. Я просто... не привыкла.
— Я понимаю, — тихо ответила Катя.
Больше они к тому разговору не возвращались.
Через сорок два дня Катя и Алексей получили ключи от своей квартиры — маленькой, с окном во двор, с кривоватыми обоями, которые они переклеивали вместе, смеясь и ругаясь над пузырями.
На новоселье приехала Тамара Николаевна.
Привезла торт. И фикус в горшке — "для уюта".
— Красиво у вас, — сказала она, оглядывая комнату. — Чисто.
— Заходите почаще, — сказала Катя. И это не было вежливостью. Почти.
Тамара Николаевна поставила фикус на подоконник и долго смотрела, как он стоит на свету.
— Катя, — произнесла она наконец негромко, всё ещё глядя на цветок. — можно, если ты позволишь,буду к вам приезжать?
— Можно, и даже нужно — ответила Катя.
И улыбнулась.
Не свекрови — хотя и ей тоже. Просто — тому, что иногда честный разговор на свадьбе стоит больше, чем три года притворного мира.