Я забрала Алину из приюта 1 июня. В августе опека сделала все документы на постоянную опеку. Дочка пошла в четвертый класс. С первого дня стало понятно: ей будет трудно. Огромное отставание по школьной программе, отсутствие знаний самых элементарных вещей.
Вдобавок она оказалась самой маленькой в классе — многие одноклассники возвышались над ней на целую голову.
Но Алина отчаянно хотела дружить со всеми и учиться лучше всех. Она стремилась быть первой во всем, но не всегда получалось.
Я покупала ей всякую дребедень: заколки, резиночки, тетрадки с героями, закладки, блестящие ручки. От всего этого добра Алина приходила в совершенный восторг — у нее никогда в жизни не было столько личного богатства. С этой добычей она мчалась в школу и хвасталась перед одноклассниками. Но у домашних детей подобные мелочи водились с рождения, поэтому они не разделяли Алининой радости, а окрестили ее «хвастушкой».
Дочка строго-настрого запретила мне говорить в классе, что она приемная и пришла ко мне из детского дома. У нее остался тяжелый опыт в прошлой семье, и для всех новых знакомых она должна была быть обычной, домашней девочкой. Администрация школы, конечно, знала правду, но хранила молчание. Дети же, ничего не подозревая, ее поведения не понимали.
А еще она почти ничего не знала из программы. Ее ответы на уроках вызывали смех.
Но самой большой проблемой стало ее чтение. Алина читала медленно и нараспев — она не говорила, она пела. Когда-то ее обучили по какой-то умной методике, пропевая слоги. А потом девочку перевели в другую школу, потом еще в одну, потом еще.
За три года эта школа стала для Алины восьмой по счету! Но ни в одной из них ее не переучили говорить вместо того, чтобы петь.
Возможно, методика была прекрасной — ведь Алину и правда за короткое время научили читать. Но череда бесконечных переездов и смен школ сыграла злую шутку. И вот теперь ее пение на уроках вызывало гогот в классе.
Девочка стойко терпела все оскорбления. Со временем она превратилась в тень: сидела на первой парте, стараясь быть незаметной. Я пыталась исправить ситуацию, но ничего не вышло.
Тогда трое мальчишек нашли себе развлечение. Они стали преследовать Алину: пихали, толкали, дергали за косички, даже пинали. Она молчала, никому не жаловалась. Это только раззадоривало их — они чувствовали свою безнаказанность.
Последнее время они совсем обнаглели: поджидали ее у школы, улюлюкали и бежали следом. Дочка отбивалась, дралась, но силы были неравны — пацаны возвышались на целую голову, и их было трое.
В один прекрасный момент я заметила на ее школьном платье следы башмаков. Стала выпытывать. Алина рассказала. Хотя, зная дочку, я понимала: она поведала лишь часть конфликта с пацанами.
Ее речь сводилась к тому, что они взяли ее красивую ручку. Она хотела отобрать, а они ручку сломали, потом смеялись и толкнули ее. Она упала, они прошлись по ее туфлям — оторвался маленький цветочек, который был на пряжке. Мальчишки схватили этот цветочек и забросили в кусты. Алина искала, но не нашла.
Первым моим желанием было пойти в школу и устроить разнос. Даже не так: мне хотелось самой навалять этим пацанам.
Потом меня осенило. Я предложила Алине отлупить их самостоятельно. С тремя она не справится — значит, надо выловить их по одному.
Я уже знала, что дочка умеет драться. Было уже несколько разборок.
Честно скажу: во всех тех эпизодах я сама кинулась бы в драку намного раньше. Но Алина была богиней терпения.
На другой день вечером она отрапортовала:
— Одного после школы выловила и отлупила. Он заплакал и убежал. Я не стала догонять, хотя могла бы… он толстый и плохо бегает.
На следующий день она заявила:
— Я еще одного двинула на перемене. Не хотела в школе… Нас разняла учительница. Наверное, сегодня позвонит и будет жаловаться. Но я не виновата: мальчик забрал у меня красивый пенал и бросил на пол. Я стала поднимать, а он меня толкнул, и я упала.
Учительница не позвонила.
Через несколько дней Алина отрапортовала, что отлупила второго.
— Он убежал от меня и кричал, что я «бешеная дура».
Остался еще один — тот, с кем их разняла учительница.
— Алина, а мальчики теперь к тебе пристают? — спросила я.
Она ответила, подумав:
— Перестали трогать. Только шепчутся, что я бешеная дура.
Так же Алина сказала, что мальчишки больше не ходят по одиночки. Они выходят из школы только втроем, оглядываются по сторонам. Боятся. Понимают, что по одному Алина их снова отлупит.
Я сказала дочке:
— Ну раз перестали лезть к тебе, то больше не стоит их лупить. Хватит. Не надо мстить. Они поняли, что плохо себя вели. И третий тоже понял. Видишь, они не побежали жаловаться родителям. Раз меня в школу не вызвали.
Алина кивнула. Она и не собиралась больше драться — достаточно было того, что обидчики теперь обходили ее стороной.
Она снова стала тихой и незаметной, но в этой тишине уже не было безысходности. Теперь это была тишина победителя, который великодушно опустил руки.
Больше в классе ее никто не толкал и не пихал.
Пока в класс не пришел новый ученик. Но это уже совсем другая история.