Раиса протирала тёркой морковь и считала, сколько ещё ложек салата на тарелку Сашеньке. Внуку полтора года, ел плохо, всё доставалось через уговоры.
— Мам, а где у тебя половник?
Катя стояла в дверях кухни, держала в руках кастрюлю.
— В ящике, где всегда.
— Я смотрела. Нету.
— Ну посмотри ещё.
Катя посмотрела ещё. Половник нашёлся. Раиса даже не оборачивалась.
— Мам, я тебе чего сказать-то хотела. Олег в выходные на рыбалку едет. С Серёгой и Витей. На четыре дня.
— Ага.
— Ты бы Сашку к себе взяла? Я хотела сходить к парикмахеру наконец-то, не помню когда стриглась.
— Возьму.
Катя помолчала. Потом сказала, как бы между прочим:
— Тридцать примерно выйдет у них.
— Что?
— Поездка. Ну они на машине, бензин, продукты, домик там какой-то снимают.
Раиса перестала тереть морковь. Поглядела на тёрку. Тёрка была ровная, удобная, мамин подарок ещё к свадьбе, сорок лет ей было.
— Тридцать тысяч?
— Ну да. Ну, может, двадцать восемь.
— Угу.
Положила тёрку в раковину. Включила воду. Помыла руки. Вытерла полотенцем — старым, в петухах, тоже маминым.
— Кать. А пылесос-то твой как, работает?
— Работает. А что?
— Да ничего. Спросила.
Юбилей был два месяца назад. Шестьдесят лет. Раиса не хотела отмечать. Сказала Кате — давайте просто посидим, своими. Своих оказалось четырнадцать человек. Сестра Раисы Людмила с мужем и двумя детьми, сын Витя с женой Наташей и сыном Стасиком, Катя с Олегом и Сашей, кума Зинаида Степановна, соседка тётя Маша снизу, племянник Дима с невестой, бывшая коллега Лариса Петровна.
Стол накрывали два дня. Раиса сама — холодец, два салата, селёдку под шубой, пирог с капустой. Катя привезла торт из «ВкусВилла». Витя купил коньяк.
Олег пришёл последним. С большой коробкой. Коробка была обмотана золотой лентой, наверху — бант.
— Тёщенька! С юбилеем!
Поставил коробку посреди гостиной. Всех позвал смотреть. Дима даже на телефон снимал.
— Это от нас с Катюхой. Чтобы вам работы поменьше было. Чтобы хоть на пенсии отдыхали.
Раиса открыла. Внутри был робот-пылесос. Чёрный, круглый, в плёнке. Цена не была написана, но Раиса видела такие в «Эльдорадо» — двадцать четыре тысячи, она замечала, потому что ей нравилось рассматривать технику, она и не покупала, просто смотрела.
— Ой… Олежа. Ну ты зачем?
— А чего «зачем»? Юбилей же.
Все хлопали. Тётя Маша даже ладонями к щекам прижалась — ах, какой зять у тебя, Раисочка. Зинаида Степановна сказала — это уже не зять, это сын. Катя стояла рядом с Олегом, держала его под локоть.
Раиса подумала тогда — ну надо же. Не пожадничал. У Олега работа была — не работа, а как сказать. Что-то возил, что-то перепродавал, иногда сидел дома по две недели. Раиса не лезла. Это не её дело. Это её дочь выбрала.
Она тогда обняла его. Сказала спасибо. Сказала — Олежа, ну какой ты молодец.
И поверила.
Своим — не считаем. Так мама говорила. Мама умерла шесть лет назад, в восемьдесят два, до последнего жила одна в Серпухове, в той же хрущёвке, где Раиса родилась. Своим — это значит дочери, сыну, племянникам, куме. Помогла — забыла. Дала — не вспоминай. Записывать долги внутри семьи — это уже не семья, а контора.
Раиса так жила.
Сыну Вите она помогла с первым взносом по ипотеке. Шесть лет назад. Триста двадцать тысяч. Витя сказал — мам, я тебе верну. Раиса сказала — какое «верну», это твои деньги, я их тебе на свадьбу копила.
Кате с Олегом помогала постоянно. То на садик Сашеньке. То на путёвку, когда Катя в декрете была. То просто — позвонит, скажет, мам, до зарплаты сто рублей.
Сто рублей у них всегда было пять тысяч, десять, пятнадцать. Раиса переводила и забывала.
Осенью Катя позвонила.
— Мам. У Сашки коляска совсем разваливается, колёсико отвалилось, тент порвался.
— Ну купите.
— Дорого, мам. Хорошая — тысяч сорок-пятьдесят.
— Я переведу.
Перевела шестьдесят. Чтобы и на коляску, и на дождевик, и на сумку какую-нибудь сменную хватило. Катя сказала спасибо. Прислала через два дня сердечко и фотографию Сашеньки в новой коляске. Коляска была серенькая, простенькая, тысяч на двадцать.
Раиса тогда подумала — может, сэкономили. Может, отложили на другое. Может, лекарства, может, Олегу зимняя резина. Это их дело. Деньги отданы, спрашивать нельзя.
Своим — не считаем.
Сашенька спал. Раиса сидела на кухне, пила чай. Слышала, как в комнате Катя разговаривает по телефону — тихо, но в маленькой квартире слышно всё.
— …ну а на что мы должны были его покупать-то, Маринк. У нас в октябре деньги были, мама дала, я тебе говорила. На коляску. Ну Олег купил коляску с рук за двадцатку, а на оставшиеся… ну он сказал — давай тёще подарок нормальный, а то опять пойдут эти твои бабские в духах за тыщу… Ну да. Так и сделали. А что я ему скажу-то. Он же хотел как лучше. Он же реально хотел красиво.
Пауза. Видимо, Маринка что-то говорила.
— Маринк, ну хватит. Олег знаешь как переживает, что не работает нормально. Ему сейчас вообще нельзя на это надавливать. Я хотя бы вот сейчас Сашку к маме отправлю, к парикмахеру схожу.
Пауза.
— Не, ну тридцать — это уже его деньги. Он машину свою отчиму помог продать, ему откатили. Это его, я не лезу.
Раиса допила чай. Чашку поставила в раковину. Налила ещё одну, заварила свежий пакетик. Заварка была дешёвая, «Принцесса Канди», она специально покупала такую — на работе пила, привыкла.
Шестьдесят минус двадцать — это сорок. Двадцать четыре — пылесос. Шестнадцать — куда-то. В никуда. Потом ещё тридцать на рыбалку — это уже не её, это «его деньги», машина отчима, ладно.
Сорок один год она хорошая. Тридцать четыре — Кате, тридцать восемь — Вите, шесть — Сашеньке. Хорошая. Своим — не считаем.
А оказалось — это они не считали. Считала она. Только вслух не разрешала себе.
На следующее утро Раиса позвонила Ларисе Петровне. Лариса работала в регистратуре поликлиники с Раисой лет пятнадцать, потом ушла. Сейчас работала в «Эльдорадо» на Ленина — товароведом. Шестьдесят три года, серый каре, голос громкий.
— Рась! Сто лет не слышала!
— Лар. Ты по технике консультируешь?
— А чего тебе надо?
— Робот-пылесос вернуть.
Лариса помолчала.
— Ты ж его на юбилей получила. Я ж сама видела.
— Вернуть, Лар.
— Чек есть?
— Должен быть. У Кати.
— Упаковка цела?
— Думаю, да. Он у меня в коробке стоит, я его три раза включала, не понравилось, шумит.
— Бытовая техника по закону невозвратная, Рась. Сложнотехническая.
— А что делать?
— Сходи. Поговори со старшим. Скажи — не подошёл. Если упаковка идеальная, чек живой, иногда идут навстречу. У нас в этом месяце план хороший, я попрошу Ленку с продаж. Когда?
— Завтра.
— Завтра я в первую смену. Приходи к двум.
— Лар. Спасибо.
— Рась. А чего вернуть-то решила?
Раиса помолчала.
— Так. Не подошёл.
— Понятно. Жду.
Чек попросила у Кати в обед. Сказала — налоговый вычет хочу попробовать оформить, говорят, можно с крупных покупок, проверю. Катя не удивилась. Чек нашёлся в коробке от-под обуви, где у них лежали все документы. Олег чек сохранил — он всегда хранил чеки, на всякий случай, потом возвращал что-то, обменивал.
Катя отдала, ничего не спросив.
Раиса в тот же вечер достала пылесос из шкафа. Положила обратно в коробку. Плёнку аккуратно — обратно. Бант она в день юбилея зачем-то развязала и сложила в пакет, бант тоже нашёлся. Перевязала.
Коробка стала как новая.
В двенадцать утра она поехала на трамвае до «Эльдорадо». Тяжёлая коробка, но не очень — пылесос лёгкий. Раиса несла её обеими руками, перед собой, как именинный торт.
В магазине у входа стоял охранник. Лариса увидела Раису издали, замахала рукой. Подошла. Взяла коробку.
— Пойдём к Ленке.
Ленка оказалась женщиной лет тридцати пяти, в синей рубашке. Сидела за стойкой возврата. Лариса что-то ей коротко сказала, Ленка кивнула. Раиса протянула чек.
— Раиса Николаевна, давайте посмотрим.
Ленка открыла коробку. Достала пылесос. Проверила корпус, щётки, зарядную док-станцию. Включила. Пылесос крутанулся, поехал. Ленка остановила его, поставила обратно.
— Состояние идеальное. Чек в порядке. По нашей политике — в рамках клиентской лояльности можем оформить как возврат. Деньги вернём на ту же карту, с которой оплачивали.
— Карта не моя.
— Чья?
— Зятя моего.
Ленка глянула на Ларису. Лариса глянула на Ленку.
— Раиса Николаевна, мы можем оформить наличными. Двадцать четыре тысячи.
— Хорошо.
Подписала бумаги. Получила деньги. Двадцать четыре синих бумажки, пять тысячных каждая, плюс четыре по тысяче. Сложила в сумочку, в отделение, где обычно лежал паспорт.
— Лар. Я тебе должна.
— Иди уже. Должна она.
Раиса вышла из магазина. Постояла у входа. Дошла до Сбера через дорогу. В Сбере зашла в приложение на телефоне. Открыла вклад «Сашенькины», который вела с рождения внука — туда раз в три месяца клала по пять-десять тысяч. Сделала пополнение наличными через кассу. Двадцать четыре тысячи. Девочка-кассирша спросила — на чьё имя счёт. Раиса сказала — на моё, потом перепишу. На внука.
Деньги легли. На счёте стало сто восемнадцать тысяч.
Раиса вышла из Сбера. Пошла домой пешком, три остановки.
Олег приехал с рыбалки во вторник. Катя позвонила в среду.
— Мам. А пылесос где?
Раиса варила гречку.
— Какой пылесос?
— Робот. Олег зашёл воды попить, спросил, как у тебя дела с уборкой. Я говорю — у мамы спроси. Он говорит — у тёщи был пылесос, должен быть. Где?
— Сдала.
— Куда?
— В магазин. В «Эльдорадо».
Катя помолчала.
— Мам, ты что?
— Я. Что.
— Мам, ну ты понимаешь, мы же дарили. Это подарок.
— Кать. Я понимаю.
— Так зачем?
— Ты вчера говорила по телефону с Маринкой. На кухне у меня. Я слышала.
Долгая пауза.
— Мам.
— Кать, я не сержусь. Я только посчитала. Шестьдесят минус двадцать минус двадцать четыре — это шестнадцать. Шестнадцать тысяч где, я спрашивать не буду. Это уже неважно. Деньги, которые я сдала за пылесос, я положила Сашке на вклад. Я тебе сейчас скрин пришлю.
— Мам…
— Кать, скрин я пришлю. И давай я заберу Сашу в пятницу, как договаривались.
Положила трубку.
Скрин отправила. Катя прочитала сразу — две галочки стали синими. Потом написала: «мам прости». Раиса не ответила.
Через час позвонил Олег.
— Раиса Николавна, добрый день. Мы тут с Катериной немножко не поняли друг друга. Я слышал, вы пылесос вернули?
Голос ровный, вежливый. Олег умел.
— Вернула.
— Раиса Николавна, ну как же. Я ж старался. Я ж выбирал. Это ж подарок.
— Олежа. Ты на какие деньги его покупал?
Тишина.
— Ну, Раиса Николавна… Это не такой вопрос, чтобы…
— Это такой вопрос.
— Раиса Николавна, я работаю как могу. У меня сейчас ситуация. Я Кате помогаю.
— Олежа. Я тебя не спрашиваю, как ты Кате помогаешь. Я тебя спрашиваю — на что ты купил мне пылесос. Если ты скажешь, что на свои — я закрою тему.
Тишина была долгая. Олег за это время налил воды — Раиса слышала, как в трубке полилось из кулера. Выпил. Поставил стакан.
— Раиса Николавна. Ну так получилось.
— Угу.
— Ну Катя мне сказала — мама вам всё равно помогает, давайте красиво сделаем. Будет память.
— Угу.
— Ну Раиса Николавна, ну нельзя ж так.
— Как?
— Ну возвращать. Это ж личное. Это ж семья. Я ж не для себя.
— Олежа. Деньги, на которые ты купил пылесос, были на коляску для моего внука. Коляску вы взяли с рук, серую, за двадцать. Остальные тридцать шесть — это не моё дело, я разобралась. Сорок я твоей жене дала, как и обещала. Шестнадцать пусть будут вам — на разное. Двадцать четыре я вернула в магазин и положила Сашке на вклад. Это его деньги. Они и были его.
— Раиса Николавна, ну я ж старался…
— Олежа.
— Что?
— В следующий раз дари своё.
Тишина.
— Раиса Николавна, вы меня обижаете.
— Олежа. Я не обижаю. Я только сказала правило. Ты дома обсуди с Катей и реши, как тебе удобно. Я не сержусь. Я ничего не отбираю. Я только сказала.
— Я не такой.
— Какой ты — я не знаю. Я только знаю, что ты сделал.
— Раиса Николавна, давайте я к вам заеду, поговорим нормально, я объясню.
— Олежа, не надо. Я Сашу заберу в пятницу. Ты передай Кате, что я её жду к шести.
Положила трубку. Гречка к этому времени переварилась.
Катя приехала в пятницу. Привезла Сашу. На пороге стояла, не входила. Глаза красные.
— Мам, ну прости.
— Кать. Иди в комнату. Сашу раздень, у него штаны мокрые.
Зашла. Раздела. Сашенька побежал к Раисе, ткнулся головой в коленку.
— Бааа.
— Ну здравствуй, мой.
Катя села на кухне. Раиса налила ей чаю.
— Мам, я понимаю, что я виновата. Я просто…
— Кать. Не надо.
— Я ему говорила. Я ему говорила, что это нечестно. Он сказал — будет красиво. А мне сейчас… я ему не могу сейчас давить, мам, он и так…
— Кать.
— Что?
— Олег твой не плохой. И не хороший. Он такой, как есть. Это твоё дело. Я тебе советы давать не буду.
— А почему ты пылесос вернула?
— Потому что мне его подарили мои же деньги. И сделали вид, что это подарок. Кать, ты женщина. Ты сама знаешь — есть вещи, которые нельзя.
Катя заплакала.
— Кать, не плачь. Тут плакать нечего. Я не сержусь. Я только хочу, чтобы ты услышала.
— Я слышу.
— Я тебе и Вите помогать буду. Сашке буду помогать. Но если я даю на коляску — это на коляску. Если на лекарство — на лекарство. Если будет иначе — я в следующий раз не дам. Не потому что обиделась. А потому что я не знаю, на что вам надо, если вы сами не знаете.
— Поняла, мам.
— И вот ещё что. Когда у меня день рождения или ещё что — Олег пусть мне ничего не дарит. Совсем. Я не обижусь. Лучше пусть Сашу привезёт.
Катя кивнула.
— Я ему передам.
— Передай.
Катя помолчала.
— Мам, а вклад этот — Сашин — он на твоё имя?
— На моё. Перепишу на него, когда восемнадцать исполнится. Раньше нельзя.
— А если что с тобой…
— Если что со мной — он по наследству твой. Ты разберёшься.
Сашенька на полу разобрал коробку с погремушками, развалил всё. Раиса смотрела на него и думала — какой он на Витю похож в этом возрасте. Те же глаза, те же уши торчком.
— Мам.
— А?
— А Олег…
— Что Олег?
— Олег сказал — он больше к тебе не поедет.
— Ну и хорошо. Меньше суеты.
— Мам.
— Кать. Это его выбор. Я его не выгоняю. Не приедет — не приедет. Захочет — приедет. Дверь у меня всегда открыта.
Прошло два с половиной месяца.
Олег не приезжал. Звонил один раз, на Новый год, чтобы поздравить. Сказал — Раиса Николавна, ну вы как? Раиса сказала — нормально. Поговорили минуту, попрощались.
Катя приезжала каждое воскресенье с Сашей. Иногда оставалась ночевать. Раиса варила борщ, делала холодец, пекла шарлотку. Сашенька любил шарлотку — отковыривал яблочки и съедал, тесто оставлял.
Витя позвонил в феврале.
— Мам. Я с Катькой разговаривал.
— Угу.
— Ты молодец.
— Да чего там.
— Не «да чего там». Я тоже подумал — мам, я тебе верну за ипотеку. Триста двадцать тогда дала. Я частями, по тридцать в месяц.
— Витя. Я не просила.
— Мам. Я знаю, что не просила. Я сам.
— Тогда положи на свой счёт. Мне не нужно. У тебя ребёнок, ипотека, свои дела. Если позову — отдашь.
— Мам.
— Витя.
— Спасибо.
— За что.
— За всё.
Положила трубку. Подумала — надо же. Сын взрослый, сорок ему скоро, а голос тот же, что в детстве, когда из школы звонил спросить, можно ли к Серёге пойти.
В марте Лариса Петровна позвала Раису в кафе. Сказала — Рась, у меня премия за квартал, идём в «Шоколадницу». Раиса согласилась. Заказала морс и блинчики.
— Рась. Я тебе хотела сказать. Помнишь, ты тогда пылесос вернула?
— Помню.
— Я тогда подумала — ты молодец. Я бы не смогла.
— Лар. Это не «смогла-не смогла». Это просто.
— Что «просто»?
Раиса подумала.
— Просто я перестала бояться, что меня перестанут любить, если я не буду делать вид, что не вижу.
Лариса помолчала.
— Складно сказала.
— Случайно.
Допили. Пошли к выходу.
— Рась.
— А.
— Слушай, а в апреле ко мне приезжает Танюшка из Костромы, племянница. На неделю. Хочу её с тобой познакомить. Молодая, бухгалтер, мужа выгнала недавно. Думаю, ты ей чего-нибудь умного скажешь.
— Лар, я не Спиноза.
— А кто тебя просит быть Спинозой. Просто посиди с ней.
— Ладно. Зови.
Дома Раиса разделась в прихожей. У стены, в углу, стоял мамин веник. Старый, перевязанный синей изолентой в двух местах — Раиса перевязывала его сама лет десять назад, когда ручка треснула. Веник был ещё мамин, она привезла его из Серпухова после похорон, в числе мелких вещей, которые жалко было выбросить.
Раиса им не подметала. У неё был обычный пылесос — нормальный, с мешком, фирмы «Самсунг», ему было лет семь, работал хорошо.
Веник стоял.
Раиса прошла на кухню, поставила чайник. Достала из холодильника кусочек сыра, отрезала. Села к окну.
Чайник засвистел. Раиса встала, налила в чашку кипятка, бросила пакетик «Принцессы Канди».
Подошла к прихожей. Взяла веник. Подмела за дверью у коврика — там обычно набирался песок и мелкая соль с улицы. Набрала на совок. Высыпала в мусорное ведро.
Поставила веник обратно в угол.
Села пить чай.
