Наталья считала на калькуляторе.
Воскресенье, вечер. Кухня. Блокнот в клетку, ручка, чашка чая — уже остыла, но Наталья пила. Из зала Витя кричал:
— Куда же ты, головой, головой!
Спартак с Зенитом. Витя смотрел всегда стоя, как будто стоя помогает.
Ипотека — 38. Продукты — 22. Калина — последние два платежа. Зарплата её 95, Витина 110. Оставалось как раз — на жизнь.
Зазвонил мобильный. Алла.
— Натусь, дай Витю.
— Сейчас, Алл.
Витя взял трубку, вышел на балкон. Через стекло было видно: курит, кивает, разводит рукой. С балкона вернулся другой.
— Алка завтра заедет. По маминой квартире поговорить.
— Хорошо.
Наталья дописала строчку и подчеркнула итог двойной чертой. Так её научила ещё в техникуме Светлана Аркадьевна — итог всегда двойной чертой.
На поминках на девять дней Алла плакала у плиты.
— Витюш. Ты же знаешь, мне с Кристинкой одной. Придёт время — про квартиру поговорим. По-семейному.
— Алл, конечно. Как договоримся, так и будет.
Наталья мешала чай. Чай был с лимоном — лимон Алла привезла, два, в сетке. Один так и пролежал на подоконнике, пока не высох.
Свекровь Елену Степановну хоронили в апреле. Инсульт, второй за два года. Первый она пережила и даже почти восстановилась — ходила с палочкой, шутила. Второй не оставил времени даже попрощаться.
Тогда же, после похорон, на лестнице, баба Зина из 47-й сунула Наталье банку компота — яблочный, прошлогодний.
— Натусь. Возьми. Поминать.
— Спасибо, баб Зин.
Завещание открыли через полгода, как положено. Двушка на Соминке, пятый этаж, без лифта — пополам, Виктору и Алле. Оценка по справке — 5,8 млн.
Алла приехала к ним вечером, в октябре. Принесла «Прагу» из кулинарии у дома. Сели на кухне.
— Витюш. Я подумала.
— Слушаю, сестрёнка.
— Давай я твою долю выкуплю. Только у меня сейчас денег нет — Кристинке свадьба, в той квартире ремонт нужен, обои там с восемьдесят пятого. Давай я тебе в рассрочку. На пять лет, без процентов. По двадцать пять в месяц.
— Хорошо.
— И сумма, Витюш. Не три миллиона. Полтора. Ты же мой брат. У тебя жена, квартира, машина. У меня — одна Кристинка и руки. И квартира эта Кристинке нужна — они с Андреем у его родителей в Бутово ютятся, представь.
Витя кивал. Витя всегда кивал, когда Алла говорила «Витюш».
Наталья молча взяла бумажку, на которой Алла принесла адрес какой-то её мастерицы по ногтям. Перевернула. Посчитала.
1,5 миллиона вместо 2,9 — минус 1,4. Рассрочка на пять лет без процентов — при текущей ставке ещё минус четыреста. Итого Витя дарит сестре миллион восемьсот. Подарок.
«В чужую семью я не лезу. Со своей разберусь.»
Это мама говорила, ещё в Иванове, когда тётя Зоя поссорилась с её братом. «Натусенька, в чужую семью не лезь. Со своей разбирайся.» Наталья росла на этом.
— Натусь, ты что молчишь? Поддержи.
— Я согласна. Только пусть будет нотариально.
— Натусенька, ну какой нотариус между братом и сестрой? Я тебе расписку напишу. От руки. Прямо сейчас. Хочешь? И всё. Мы же родня.
Витя посмотрел на Наталью. Не просительно — растерянно. Как смотрят, когда не знают, чего хотят, но точно знают, чего не хотят.
— Хорошо, Алла. От руки.
Алла достала из сумки тетрадный лист, в клетку. Написала. Подписала.
«Я, Соловьёва Алла Сергеевна, обязуюсь выплатить Соловьёву Виктору Сергеевичу 1 500 000 рублей за выкупленную долю в квартире по адресу: г. Тверь, ул. Соминка, д. 18, кв. 47. Выплаты по 25 000 в месяц, не позднее 5-го числа, в течение 60 месяцев. Без процентов.»
Дата. Подпись.
Через две недели у нотариуса Витя подписал договор дарения. Алла обняла брата.
— Витюш. Я тебе по гроб жизни.
Витя плакал. Наталья стояла у окна. Окно выходило на парковку.
В тот же вечер Наталья завела в телефоне заметку. Назвала «Расходы Аллы». Без злого умысла. По привычке.
Первая запись — «0 из 1 500 000, расписка от руки».
Алла платила первые десять месяцев. Без напоминаний — она вообще была обязательная, когда хотела.
На одиннадцатый — задержка.
— Натусь, в следующем сразу две, обещаю.
В следующем — одна.
На пятнадцатый — «Кристинке зуб удаляют, восьмёрку, представляешь, как болит. Дай месяц».
Дала.
В январе следующего года — «Витюш, я тут точку расширила, в долгах вся».
В марте — «Витюш, ну ты что, считаешь меня, как чужую?».
Витя каждый раз:
— Алл, ну ты не забывай.
— Витюш, как смогу — сразу.
И Наталье:
— Натусь, она же не нарочно. У неё трудно.
За два года и три месяца Алла выплатила 280 тысяч. Из миллиона пятисот.
В заметке Наталья дописывала аккуратно: дата, сумма, остаток. Двойной чертой не подчёркивала. Рано.
В сентябре Наталья поехала по работе в район Соминки — фирма строила там третий корпус, нужна была подпись на акте у прораба. Прораб задержался, она час сидела в Калине, потом плюнула, пошла за хлебом.
«Магнит» был тот самый, у дома свекрови. В этот «Магнит» свекровь ходила тридцать лет. Когда Витя был маленький — посылала его за хлебом, давала рубль.
У хлебного отдела стояла баба Зина с тележкой.
— Натусь! Соскучилась. Давно тебя не видать.
— Здравствуйте, баб Зин.
— А Аллочку как раз вчера встретила. Я её на остановке узнала, она в красном пальто, фасонистая. Поздравила. Молодец девка. Маминую квартиру продала так выгодно — я и не думала, что можно столько выручить. Девять с лишним за двушку, представь! На Соминке-то нашей. Это ж сейчас рынок такой.
— Девять, баб Зин?
— Ну да. Месяца два как продали. Мне Танька с шестого рассказывала, она там в подъезде убирает. Молодая пара въехала, с младенцем. Алла-то перед продажей ремонт сделала, говорят, нормальный — натёрла полы, кухню новую, ванную перебрала. Я говорю — ну ты, Алл, молодец, и Витю не обидела поди. Она смеётся. Не обидела, говорит.
— Понятно, баб Зин.
— Натусь, ты компот будешь? У меня в этом году яблоки уродились — антоновка, ведро на ведре. Зайди.
— В следующий раз. Спасибо.
Наталья купила хлеб, серый и белый. На кассе расплатилась картой. К Калине шла медленно. Голова уже считала.
В Калине села за руль. Не завела. Открыла телефон. Зашла в «Госуслуги», заказала выписку из ЕГРН на квартиру свекрови. Адрес помнила наизусть.
Дома, на кухне, открыла выписку.
«Дата регистрации перехода права собственности: 18 июля». Покупатели — Семёновы, муж и жена. Сумма в договоре — 9 200 000.
5,8 в 2024-м. 9,2 в 2026-м. Рынок вырос. Ремонт добавил. Доля Вити — в нормальных деньгах сейчас 4,6.
По расписке Алле осталось 1 220 000.
Наталья сидела долго. Калькулятор не открывала — всё считалось в голове.
Думала не про деньги. Про серёжки.
Когда после похорон Алла с Натальей разбирали на кухне свекровин шкаф, Алла взяла шкатулку с украшениями целиком. Сказала:
— Натусь, я тебе потом отдам, что выберешь. Ты же не носишь золото.
Не отдала.
Серёжки были советские, 583-й, гранаты тёмные. Пары не было — одну серьгу свекровь потеряла лет двадцать назад в санатории в Кашине, расстроилась тогда страшно, а через месяц перепаяла её в кулон. Носила вторую серьгу в ухе, а кулон — на цепочке. Так и ходила, не пара — но вместе.
На похоронах Наталья заметила: серьга в ухе у Аллы, кулон на цепочке у Аллы.
Свекровь Елена Степановна Наталью любила. Один раз, году в восемнадцатом, на даче в Эммаусе, за чаем, сказала:
— Натуся. Ты у меня умница. У тебя голова считает. У Аллы — сердце шумит. Это разное, но и то и то от Бога.
Наталья тогда отмахнулась. Сейчас вспомнила слово в слово.
Свекровь всё про дочь знала. И всё равно завещала пополам. Потому что мать.
Наталья открыла поисковик. Набрала «адвокат семейные дела Тверь отзывы». Пролистала. Закрыла телефон.
Витя пришёл с работы, поел, лёг смотреть документалку про Северный полюс. Наталья сидела на кухне до полуночи. Ничего не сказала.
В понедельник в обеденный перерыв позвонила Прохорову Игорю Викторовичу. Контора в центре, на Советской. Рекомендовала Светлана Аркадьевна — главбух её, у которой свекровь два года ходила по судам с золовкой и в итоге выиграла.
— Игорь Викторович, я по поводу семейного дела. Сестра мужа продала квартиру, выкупленную у мужа через дарение, не выплатила долг.
— Когда сможете подъехать?
— В среду вечером, после работы.
— В семь устроит?
— Устроит.
В среду Наталья принесла расписку, копию договора дарения и выписку из ЕГРН.
Прохоров был лет пятидесяти, в свитере, очки на нос. Без понтов.
Читал минуты три.
— Договор дарения добровольный?
— Да.
— Расписка в день подписания дарения или раньше?
— До дарения, в тот же месяц. Дома, на кухне.
— Свидетели?
— Я. Виктор. Алла.
Прохоров кивнул.
— Наталья Андреевна. Есть два варианта. Первый — иск о признании договора дарения мнимой сделкой. Прикрывал куплю-продажу. Идти будем долго, шансы у нас от сорока до пятидесяти, два года потеряем. Второй — досудебная претензия по расписке как по договору займа. Проценты по закону за пользование чужими деньгами, индексация. Сумма выходит около миллиона восьмисот. Алла понимает: либо платит, либо мы подаём первый иск. А первый ей очень не нужен — там и продажа квартиры в материалах, и в налоговую запрос пойдёт, и родне всё ляжет на стол.
— А расписка от руки имеет силу?
— Имеет. Не идеальную. Но у нас есть частичное исполнение — двести восемьдесят тысяч за два года она заплатила. Это юридическое признание долга. Плюс она сама её писала, своим почерком, со своими паспортными данными. Нормально.
— Сколько ваша работа?
— За досудебную — семьдесят. Если до суда не дойдёт — на этом закроем. Если дойдёт — отдельный договор.
— Хорошо.
В четверг подписала соглашение. В пятницу перевела семьдесят со своего отдельного счёта, который завела ещё пять лет назад «на чёрный день». Витя про этот счёт не знал. Не от секретности — просто не спрашивал.
В понедельник Прохоров отправил Алле заказное письмо и продублировал на электронку.
Сумма в претензии:
1 220 000 — основной долг.
187 000 — проценты за пользование.
158 000 — индексация.
70 000 — судебные расходы.
Итого 1 635 000.
Срок добровольной выплаты — четырнадцать дней.
Иначе — иск о мнимости сделки и заявление в налоговую по продаже квартиры за 9,2 миллиона.
В понедельник вечером Наталья поставила перед Витей на стол две тарелки — котлеты, картошка. Села напротив.
— Вить. Я подала на Аллу.
Витя медленно положил вилку.
— В смысле — подала?
— Адвокат отправил ей претензию сегодня утром. Алла продала мамину квартиру в июле. За девять двести. Тебе не сказала. Мне в «Магните» баба Зина рассказала, я в ЕГРН проверила.
Витя встал. Налил себе воды из-под крана. Выпил. Поставил стакан. Посмотрел в окно.
— Девять двести?
— Девять двести.
— Натусь. Это же сестра.
— Вить. Это сестра, которая тебе должна миллион двести и купила, я думаю, себе вторую квартиру. Она же где-то живёт. Не на улице.
— Может, она в съёмной…
— В съёмной. С девятью миллионами на руках. Два месяца.
Витя долго молчал.
— Натусь. Делай, как считаешь нужным. Я её всю жизнь, Натусь. С шести лет. Я её спать укладывал, пока мать на двух работах. Делай. Я согласен.
Доел котлету. Молча. Ушёл в зал, включил телевизор. Канал «Россия». Звук убавил.
Через три дня позвонила Алла. Десять вечера. Наталья гладила блузку на завтра — белую, с тонкой полоской.
— Натусь, ты совсем рехнулась?! Какой адвокат, какие проценты? Ты последнее у одинокой женщины с дочкой забрать решила?
— Алл. Кристина три месяца как замужем. Живёт в Москве. Ты продала квартиру за девять двести в июле. Ты Вите должна миллион двести. Это факты.
— Это были мои деньги! Я квартиру в порядок приводила, я налоги платила, я с риелтором бегала! Ты сидишь со своими калькуляторами и считаешь!
— Я считаю. Это моя работа.
— Расписка эта — бумажка! Я её под нажимом писала, вы меня заставили!
— Алл. Прохоров говорит, это нормальный документ. Если считаешь, что заставили — пойдём в суд, скажешь судье.
— Ты Витю с ума свела! Он мне не позвонит, что ли?
— Витя в курсе. Витя сказал — делай, как считаешь нужным.
Наталья переключила утюг на лён.
— Натусь. Я тебе этого не прощу.
— Алл. Это не про прощение. Это про деньги. Извини, мне завтра рано.
Положила трубку. Доглядила воротник. Утюг шипнул паром.
Витя стоял в дверях кухни.
— Что, Вить?
— Ничего.
Ушёл.
Через неделю Алла приехала без предупреждения. Звонок снизу, восемь вечера. Витя открыл.
— Витюша. Брат. Я договариваться пришла.
В гостиной сели — Алла на диван, Витя в кресло, Наталья на стул от стола, развернула боком.
На Алле — обе серёжки. Серьга в правом ухе, кулон на цепочке. Наталья посмотрела один раз. Больше не смотрела.
Алла была в халате под курткой, в спешке приехала. Запахнула.
— Так. Я заплачу, что должна. Миллион двести. Это по расписке. Проценты и адвоката не заплачу — это вы сами насчитали, я в это не подписывалась.
Наталья посмотрела на Витю. Витя смотрел в пол.
— Алл, — сказала Наталья ровно. — Миллион шестьсот тридцать пять. Через нотариальное соглашение. На этой неделе. Иначе с понедельника иск о мнимости сделки и заявление в налоговую.
— Какая налоговая, Наташ?
— Прохоров объяснит. Если хочешь, дам номер.
— Витюш. Ты что, не вступишься? Я тебе сестра!
Витя поднял глаза.
— Алл. Наташа права. Я согласен.
Алла встала. Запахнула халат под курткой ещё раз, хотя он уже был запахнут.
— Витюш. Ты мне в детстве кашу варил.
— Варил, Алл.
— И вот так теперь?
— И вот так. Прости.
Алла повернулась к Наталье.
— Деловая. Всю жизнь деловая. Мама-то про тебя всё понимала.
— Алл, мама про всех всё понимала. Она и про тебя понимала.
Алла молчала. Открыла рот, закрыла.
— Когда нотариус?
— В среду в одиннадцать. Я скину адрес.
— Хорошо.
Дошла до двери. У двери повернулась.
— А серёжки я тебе верну. Раз уж ты такая. Раз уж тебе всё надо до копейки.
— Это твоё дело, Алл. Серёжки не в претензии.
Алла хлопнула дверью. В лифте слышно было — она там что-то говорила вслух. Слов не разобрать. Лифт уехал.
Витя сидел в кресле. Потом сказал:
— Натусь. Спасибо.
— За что, Вить.
— За то, что ты не я.
В среду в одиннадцать в нотариальной конторе на Новоторжской подписали соглашение. Прохоров, Наталья, Витя, Алла. Алла обязалась перевести 1 635 000 в течение тридцати дней. Никаких претензий после исполнения ни с одной стороны.
На Алле были обе серёжки. Наталья видела. Не сказала ничего.
Подписали, расплатились с нотариусом, вышли на улицу. Витя пошёл к Алле, обнял её. Алла стояла как столб. Потом обняла. Не плакала.
— Натусь, — сказала Алла, не глядя. — Я тебе вечером кое-что завезу.
— Хорошо, Алл.
Вечером приехала. Привезла картонную коробку из-под обуви, заклеенную скотчем. Поставила в прихожей.
— Это мамино. Я обещала. Выбери, что тебе.
В коробке — две вышитые крестиком салфетки (свекровь вышивала в восьмидесятых, перед Витиной свадьбой), деревянная шкатулка с пуговицами (свекровь собирала пуговицы всю жизнь, это была её странность — обрезала с любой старой одежды и складывала), фотоальбом в коричневом дерматине, ещё какие-то мелочи. И на самом верху — серьги. Обе. И кулон. Алла сняла их с себя у двери, в прихожей, перед тем как зайти. Положила в коробку.
— Возьми, Натусь.
— Спасибо, Алл.
Алла ушла. Без объятий. Но и без скандала.
Через двадцать восемь дней на Витин счёт пришло 1 635 000. Назначение платежа: «возврат долга по расписке от 14 октября».
Витя смотрел на смс из Сбера. Положил телефон рядом с тарелкой.
— Пришло, — сказал.
— Я видела.
Распределили. Миллион двести — на досрочное частичное погашение ипотеки. Срок сократился на четыре года, платёж стал 29 вместо 38. Двести Наталья отложила на отдельный счёт. Двести тридцать пять отдала Вите.
— Это твоё, Вить. Распоряжайся.
Витя купил себе спиннинг. Японский, две с чем-то — мечтал года три. Остальное отвёз на Дмитрово-Черкасское кладбище — поменял временный деревянный крест на нормальный памятник, гранитный, серый, с овальной фотографией. Делали в мастерской две недели. Витя ездил один.
В ноябре Наталья заехала к дому свекрови — забрать у бабы Зины пакет с документами свекрови, которые в августе оставила на хранение. У подъезда баба Зина сидела на скамейке в платке, в одной руке палка, в другой — газета.
— Натусь.
— Здравствуйте, баб Зин.
— Как у вас?
— Хорошо.
— А Алла?
— Алла отдала, что должна.
Баба Зина кивнула. Без удивления.
— Я думала, не отдаст. Я ж её с трёх лет знаю. Лена её, покойная, баловала страшно. А Витю — нет. Витя у Лены был «помощник». Ему всегда «потом». Лена сама под конец понимала. Жалела. Мне в декабре, на Николу, говорила — Зин, я Витю обделила. Натусе скажу, чтоб простила. Не успела.
— Поздно, баб Зин.
— Поздно. Но я думаю, ей там теперь спокойнее.
— Думаете, чувствуют они там?
— Не знаю. Но если чувствуют — то да.
Баба Зина наклонилась, достала из тележки банку. Сливовый компот. Осенний.
— Возьми. Витю угостишь.
— Спасибо, баб Зин.
— Натусь. А ты — как сама?
— Я нормально. В чужую семью не лезла. Со своей разобралась.
Баба Зина посмотрела на неё внимательно.
— Иди уж. А то морозит.
В декабре, в воскресенье, позвонила Кристина. Из Москвы.
— Тёть Наташ. Это Кристина.
— Здравствуй, Крис.
— Мам мне рассказала по-своему. Я сама поняла, как было. Спасибо, что мам не вычеркнули. Она тяжёлая, я знаю.
— Кристин. Она твоя мать. А Витя её брат. И всё.
— Я в феврале приеду. Можно я к вам зайду?
— Заходи, Крис.
— Спасибо. До свидания.
Наталья положила телефон. Витя был в зале, смотрел повтор хоккея.
Наталья пошла на кухню. Открыла телефон. В заметке «Расходы Аллы» напротив 1 635 000 поставила двойную черту.
На столе стояла коробка из-под обуви. Достала свекровину деревянную шкатулку, ту, что побольше — для бус и брошек. Свекровь её сама в восьмидесятых обклеила репродукцией из «Огонька», там был натюрморт с грушами.
Положила серёжки и кулон в шкатулку. Закрыла.
Поставила на верхнюю полку буфета. Рядом с банкой сливового компота от бабы Зины.
Закрыла буфет.
