Проходит год. Дела Зорина идут хорошо, Николай стал надёжным помощником. Марья Игнатьевна уже не прячет глаз, а свободно ходит по городу, хотя сплетни не прекратились. В один из осенних вечеров Зорин получает весть о смерти Марфы Тихоновны (умерла во сне, от сердца, по-христиански тихо). Он едет в Сосновск на похороны, возвращается хмурым и молчаливым. Марья Игнатьевна не спрашивает ни о чём — только гладит его по голове. Через неделю он говорит ей: «Свадьбу играть не будем, но перед Богом мы муж и жена. Живи со мной до конца». Она соглашается. Финал — они сидят на крыльце поздней осенью, смотрят на первый снег, и он держит её руку в своей.
Осень пришла рано, в конце сентября, с затяжными дождями и холодными ветрами, которые срывали ещё зелёные листья с деревьев и гнали их по лужам. Зорин сидел в конторе завода, перебирал счета, и мысли его были невесёлые. На днях он получил письмо от Николая — тот оставался в Петровске, пока отец отлучился, и писал, что мать слегла окончательно. «Доктор говорит, не жилица», — сообщал сын, и Зорин, прочитав эти строки, долго смотрел на одно слово — «не жилица».
Он не поехал сразу. Думал — может, обойдётся, может, Марфа ещё протянет. Но через три дня пришла телеграмма: «Матушка скончалась. Приезжайте». Он собрался в тот же час, взял билет на поезд и уехал, сказав Марье Игнатьевне только: «Похоронить её надо по-людски».
В Сосновске он пробыл три дня. Хоронили тихо, без пышных речей, по-христиански. Марфа Тихоновна лежала в гробу строгая, сухая, с плотно сжатыми губами — такой же, какой он помнил её всю жизнь. Никто не плакал, кроме кухарки Аграфены. Зорин стоял у гроба, смотрел на лицо женщины, с которой прожил двадцать пять лет, и чувствовал не горе, а пустоту. Он не любил её — и она знала. Но он уважал её, и эта утрата была потерей привычки, уклада, памяти о молодости.
Николай держался мужественно, только когда отпевали в церкви, отвернулся к стенке и долго стоял так, не шевелясь. После похорон Зорин поговорил с ним наедине:
— Ты теперь хозяин. Дом, остатки завода — всё твоё. Распоряжайся с умом. А если нужна будет помощь — пиши.
— Папаша, а вы? — спросил Николай. — Вы вернётесь?
— Нет, — сказал Зорин. — Моя жизнь теперь там, в Петровске. Ты это понимаешь.
— Понимаю, — сказал сын и, помолчав, добавил: — Скажите тёте Маше, что я... что я её уважаю.
Зорин вернулся в Петровск хмурым, неразговорчивым. Марья Игнатьевна встретила его на пороге, не спрашивая ни о чём, только подала умыться и поставила ужин. Он ел молча, потом долго сидел у окна, глядя на темнеющую улицу.
— Маша, — сказал он наконец. — Я там, в Сосновске, много думал. О нас. О жизни.
Она села напротив, сложила руки на коленях.
— Я решил, — продолжал он. — Венчаться нам нельзя — я разведённый, по церковным законам второй брак не разрешён. Но жить блудно — тоже грех. А вот так, как мы живём — по совести, по любви, — это, может быть, и есть настоящий брак. Не в церкви, а в душе.
Она подняла на него глаза — тихие, светлые, без прежней тревоги.
— И что ты предлагаешь?
— Предлагаю жить, как живём. И не таиться больше. Пусть люди говорят что хотят. Нам не долго осталось, Маша. Лет десять, если повезёт. Я хочу эти годы прожить без лжи. Чтобы все знали: ты — моя жена. Не по бумаге, а по правде.
Она долго молчала, потом встала, подошла к нему, положила руки на плечи и сказала:
— Хорошо, Петя. Будь по-твоему.
Он обнял её, и так они стояли у окна, пока за стеклом не потемнело совсем.
Жизнь потекла своим чередом. Зорин работал на заводе, Марья Игнатьевна по-прежнему пекла пряники, но теперь уже для души, не на продажу. Сплетни в городе не утихали, но они перестали их слышать. Иногда кто-то из знакомых купцов отворачивался при встрече, иногда лавочник отпускал ехидное замечание. Зорин не обращал внимания. «Наше дело — совесть, их — сплетни», — говорил он.
Николай приезжал дважды — на Рождество и на Пасху. В первый раз привёз гостинцев, во второй — написал письмо заранее, что хочет поговорить о деле. С отцом они советовались, спорили, мирились. Марья Игнатьевна встречала его, как родного, и Николай, постепенно оттаивая, стал называть её не «тётя Маша», а просто по имени, без фамильярности, но и без прежней вражды.
А в конце октября, когда уже выпал первый снег, они сидели на крыльце — Зорин и Марья Игнатьевна. Снег падал крупными, пушистыми хлопьями, укрывая сараи, забор, дорогу. Было тихо, только слышно было, как где-то далеко лает собака да снег шуршит под чьими-то невидимыми шагами.
— Петя, — сказала она. — Ты счастлив?
Он подумал, глядя на падающий снег.
— Я счастлив, что мы вместе, — ответил он. — А счастье... оно не бывает без облачка. Всегда есть что-то, что мешает. Но я не жалуюсь.
Она взяла его руку, положила себе на колени, прикрыла ладонью.
— И я не жалуюсь, — сказала она. — Спасибо тебе, что приехал. Что не испугался. Что не забыл.
— Как же забыть, — ответил он. — Ты у меня в печёнках сидишь, Маша. Там и останешься.
Снег всё падал, и они сидели на крыльце, старые, не нужные никому, кроме друг друга, и смотрели, как белым-бело становится вокруг. В Петровске наступала зима — долгая, снежная, не очень лютая, какой бывает зима в этих краях. Им предстояло прожить её вместе, а там — весна, лето, ещё одна зима. Сколько даст Бог.
Зорин знал, что не всё у них будет гладко. Будут ссоры, болезни, безденежье — всего не избежать. Но он знал и другое: он больше не один. И когда он просыпается по ночам оттого, что сердце колет, рядом есть тёплое плечо, рука, дыхание. И это дороже любых богатств, любого почёта.
Снег повалил гуще, и Марья Игнатьевна сказала:
— Пойдём в дом, Петя. Простынешь.
— Пойдём, — ответил он.
Они встали, отряхнулись и вошли в горницу — низкую, тёплую, с печью, которая дышала жаром. На столе кипел самовар, пряники лежали горкой, и пахло так, как пахнет только дома — хлебом, мятой, покоем.
Зорин сел к столу, налил чаю, подвинул чашку ей. Она улыбнулась, взяла чашку и, глядя на него поверх остывающего пара, сказала:
— Ну, Пётр Степаныч, дай Бог нам с тобой.
— Дай Бог, — ответил он.
За окном валил снег, заметая следы, дороги, весь город — и прошлые беды, и будущие тревоги. А они сидели за столом, и в комнате было светло и тихо. И казалось, что время остановилось. Или, может быть, только начиналось — по-настоящему, в первый раз.
И это было хорошо. Это было лучше, чем ничего.
Конец
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :