Итак, прошло несколько недель. Не скажу, что я всё преодолел — это было бы враньём, от которого лопнул бы даже мой кинескоп, если бы я его не выбросил. Но кое-какие подвижки случились. Организм, как старый дизель, начал чихать, кашлять, но заводиться.
Возвращение в зал: встреча с собственным телом.
Я снова начал переодически посещать спортзал. «Периодически» — это громко сказано. Скорее, я ходил туда раз в неделю, делал два подхода, смотрел на себя в зеркало, понимал, что форма — это мягко сказано, и уходил, купив по пути протеиновый батончик, чтобы заесть чувство вины.
Но сам факт! Я снова надел кроссовки, которые на меня смотрели с укором всё это время. Я снова поднял железо (килограмма три, но всё же). Мышцы болели, но это была хорошая боль. Не та, от которой хочется выть в подушку, а та, после которой думаешь: «Я жив, и даже могу отжаться от пола. Целых два раза».
Пиво по вечерам сократилось. Не закончилось — давайте без фанатизма. Но вместо двух полторашек я иногда выпивал одну. А иногда и вовсе обходился чаем. С печеньками. Вкус взрослой жизни, где главный наркотик — это стабильность, а не пенный напиток.
Субботние ночёвки: наш маленький киноклуб ужасов.
Субботние ночёвки детей стали регулярностью. Теперь это был не подарок судьбы, а ритуал. Как чистка зубов или утренний кофе, только веселее.
Мы придумали традицию: смотреть ужастики. Те самые, которые дома им, естественно, смотреть не разрешали. «Мама сказала, что мне будет страшно спать», — говорила младшая. «А мне мама сказала, что это глупости», — вторила старшая.
Я включал что-нибудь этакое — не слишком кровавое, но с атмосферой. Дети визжали, закрывали глаза руками, а потом через пять минут выглядывали из-под пледа и требовали продолжения. Мы смеялись, когда актёр в фильме делал глупость («Папа, ну кто же идёт в подвал без фонарика?!»), а потом я провожал их в туалет, потому что «там за дверью кто-то есть».
В эти вечера я забывал, что я — разведённый неудачник с абонементом в метро. Я был просто папой, который показывает детям, как круто быть вместе. Даже если вместе — это в однушке с видом на небоскрёб и под пиццу с ананасами (да, я извращенец, и что?).
Бывшая: ненависть как консервант.
Бывшую жену я всё так же ненавидел. Не бурно, как в первые дни, а спокойно, методично, как человек, который разглядывает врага через прицел. Я до сих пор не мог понять: что я сделал не так? Почему у неё закончились чувства? Что значит «выбрать себя»? Выбрать себя — это когда покупаешь новое платье или идёшь на маникюр. А не когда вышвыриваешь мужа из дома после 12 лет совместной жизни.
Я прокручивал в голове все возможные варианты. Может, мало зарабатывал? Да нет, хватало. Может, мало любил? Да я её на руках носил, пока она после операции на груди лежала, и таблетки по часам подавал. Может, мало цветов дарил? Да я их столько купил, что местные флористы открыли второй филиал.
Ответа не было. И не будет. И это бесило больше всего.
Я перестал с ней общаться практически никак. Короткие сообщения: «Заберу детей в 16». «Перевёл деньги». «Ок». Сухо, как песок в Сахаре. Она пыталась пару раз завести светскую беседу — я отрезал. Не из мести, нет. Просто мне не о чем говорить с человеком, который однажды сказал «я не люблю тебя» и даже не покраснел.
На алименты она не подавала. Это единственное, за что я был ей благодарен (и то с натяжкой, как рваные джинсы на холод). Мы договорились: я перевожу сам. Честно, вовремя, без напоминаний. Потому что дети — это не поле для битвы. Это тот самый островок, где даже враги могут пить один коктейль через трубочку, если очень надо.
Тот самый звонок: машина, пробег и лавочная крыса.
Прошло два месяца. Я уже начал привыкать к новой жизни, как вдруг — звонок. Бывшая. Голос спокойный, деловой:
— Приходи. Надо поговорить.
Сердце ёкнуло. Я подумал: «Всё, сейчас скажет, что хочет вернуться. Или что продала детей в цирк. Или что переезжает во Владивосток».
Собрался. Пошёл. Детей взял с собой — сказал им гулять во дворе, а сам сел на лавочку напротив бывшей.
И тут я увидел ЕЁ. Сидит рядом с бывшей, надувшись, как индейка на День благодарения. Страшная разведенная пристарелая подруга-крыса, которая работает юристом. Вы знаете тип? Такие женщины в разводе счастливее, чем в браке, потому что наконец-то могут разводить чужое, не занимаясь своим. У неё был взгляд, который говорил: «Я знаю о разводах всё. А ещё я знаю, как вытянуть из мужика последние трусы. И носки прихватить».
Бывшая просит переписать на неё машину. Ту самую, которую я купил.
— Зачем? — спрашиваю.
Она мнётся. Глазки бегают. Подруга-юрист смотрит на меня как удав на кролика.
— Ну… так надо.
Я, вообще-то, с самого начала говорил: «Машина твоя, я на неё не претендую». Но переписывать не хотел — только чтобы при продаже её цена была выше. Потому что один владелец — это святое. Как девственность в рекламе шоколада.
— Объясни зачем, — повторяю я.
Молчание. Подруга-крыса делает страшные глаза. Бывшая смотрит в асфальт.
Я подписал всё, что она хотела. Потому что, знаете, иногда проще согласиться, чем доказывать что-то человеку, который уже давно не слышит. Но перед этим сказал:
— Ты поступаешь глупо. Это твоё дело, но глупо. И та, что сидит рядом, тебе не помощница, а ядовитый плющ.
Подруга-крыса обиделась. Бывшая промолчала. Я ушёл гулять с детьми, чувствуя себя так, будто меня только что обокрали, но при этом дали понять, что кошелёк был мой, а теперь почему-то не мой.
Ещё месяц: качели, борщи и пельмени.
Прошёл ещё один месяц. Режим 50 на 50. Вроде отпустило, а вроде по ночам всё ещё просыпаюсь и смотрю в потолок. Вроде перестал пить пиво, а вроде в пятницу купил сразу три полторашки, потому что «настроение — как у робота, которому дали пинка».
Начал готовить борщи. Серьёзно. Взял кастрюлю, накрошил свёклы, морковки, картошки. Позвонил маме: «Мама, как варить борщ?» Она заплакала от счастья, потому что подумала, что я наконец-то женюсь снова. Не дождалась.
Борщ получился… съедобным. Дети сказали: «Нормально, пап, только соли маловато». Я доедал его целую неделю, чувствуя себя холостяком, который случайно открыл кулинарную книгу.
А потом снова неделя пельменей. Потому что борщ — это сила воли, а пельмени — это диагноз.
Но я чувствовал: легче. Медленно, как по наждачной бумаге, но легче.
Что я не делал (и горжусь этим).
За всё это время я ни разу не пытался вернуть бывшую. Ни разу. Даже в самые хреновые дни, когда я сидел и смотрел на дверь, думая: «А вдруг сейчас откроется и она войдёт?» Не вошла. И не войдёт.
Я не умолял. Не писал ей в мессенджеры «давай попробуем ещё раз». Не следил за её соцсетями, выискивая намёки на нового мужчину (хотя, если честно, пару раз пальцы сами тянулись к поиску — останавливал себя мыслью «а нафига?»).
Но признаюсь: бывало такое, что я выходил гулять в истериках. Просто шёл. Без цели. И вдруг оказывался у её дома. Стоял, смотрел на окна, представлял, как она там ужинает, смотрит телик, может, тоже одна. А потом резко разворачивался и уходил, чувствуя себя конченым идиотом.
Сейчас вспоминаю это с дикостью. Как будто смотрю фильм про чужого дурака. Но тогда, в тот момент, это было нормально. Это было частью процесса. Ты идёшь к её дому не потому, что хочешь вернуть. А потому, что внутри всё ещё есть привычка быть рядом. И ломать её — как отвыкать курить. Тяжело, мерзко, но надо.
Первые мысли о свиданиях: мозг потихоньку просыпается.
И вот, спустя почти три месяца, начали появляться первые ростки. Нет, не любви. Осторожные, робкие мысли в духе: «А не познакомиться ли с кем-нибудь? Чай попить, фильм обсудить, не плакать при этом».
Я заметил, что стал чаще смотреть на женщин. В метро, на улице, в магазине. Не как маньяк, а как биолог, который открыл новый вид. «Интересно, а эта что скажет, если я подойду? Вероятность — 30%, что пошлёт. 20% — что засмеётся. 50% — что просто отвернётся к кассе и будет делать вид, что занята».
Мозг потихоньку приходил в себя. Как после долгой комы. Сначала пальцы шевельнулись, потом открыл глаза, потом захотелось есть, а потом — бац! — мысль о свидании.
Я не торопился. Я знал, что первый блин может быть комом, а первый развод уже был. Но сам факт, что я думаю о будущем, а не пережёвываю прошлое, был огромной победой. Победой, о которой никто не узнает, кроме меня и, возможно, этого текста.
Мотивация (без розовых соплей, но с надеждой).
Друг, ты не прыгнешь из ямы на Олимп за один день. Ты будешь вылезать по чуть-чуть: сначала научишься улыбаться на работе, потом перестанешь пить по три полторашки, потом начнёшь готовить борщ, потом бросишь его и вернёшься к пельменям. И это нормально.
Ты будешь ходить к её дому, смотреть на окна и чувствовать себя придурком. Ты будешь подписывать бумаги про машину и думать: «Ну зачем я это делаю?» А потом придёшь домой, обнимешь детей, которые уже ждут субботнего ужастика, и поймёшь: это всё ерунда. Машины, пробеги, подруги-крысы — это шелуха.
Важно только то, что у тебя есть. А у тебя есть ты, дети, медленно восстанавливающийся мозг и даже, возможно, борщ в холодильнике (пусть и пересоленный).
Первые мысли о свиданиях — это не предательство прошлого. Это признак того, что ты снова живой. А живые имеют право на счастье. Даже если оно приходит не сразу. Даже если придётся пережить ещё пару раз, как ты стоишь под её окнами и ругаешь себя матом.
ПРОДОЛЖЕНИЕ
Мне важно, чтобы эту историю читали. Не ради лайков — ради того, чтобы кто-то, кто сейчас в яме, понял: он не один. Подписывайся и поставь лайк, так эту историю увидит тот, кому она действительно поможет.