Котлеты он не любил тёплые. Любил только что со сковородки, чтобы шипели, и сверху колечко лука. Я знала это восемь лет и всё равно сегодня не угадала: пришёл он в полдевятого, а сковорода стояла уже остывшая, накрытая тарелкой, чтоб не подсыхали.
— Ир, ну ты издеваешься, что ли.
Он стоял в коридоре в носках, куртка на одной руке. От него пахло уличным холодом и чем-то ещё — может, у Лёхи в машине курили.
— Я разогрею, две минуты.
— Две минуты. Я с восьми утра на ногах, я приехал, у меня жена дома сидит, и я должен сам себе две минуты ждать.
Я дома не сидела. Я была на работе до шести, потом в «Пятёрочке», потом тащила пакеты с пятого этажа без лифта, который сломался ещё во вторник. Но это я уже знала: говорить бессмысленно. Когда Костя в таком настроении заходит, лучше молча греть.
Сковорода зашипела. Я стояла к нему спиной и смотрела на колечко лука, которое чуть подгорало по краю. За спиной он бросил куртку на табурет в коридоре. Табурет качнулся.
— И хлеб где?
— На столе.
— Где? Я не вижу.
Я обернулась. Хлеб лежал на столе, в хлебнице, как всегда. Костя смотрел прямо на хлебницу.
— В хлебнице, Кость.
— А, ну да. Хлебница. Я должен догадываться, где у нас сегодня хлеб.
Он сел. Я поставила перед ним тарелку. Котлеты были горячие, картошка — тёплая. Он ткнул вилкой в картошку, поднял её, посмотрел, как с неё капает.
— Холодная.
— Тёплая, Кость. Я её только что из микроволновки.
— Я говорю — холодная.
Он положил вилку. Аккуратно, на край тарелки. И вот тут у меня внутри что-то щёлкнуло — не страх ещё, а узнавание. Так у него всегда начиналось: с вилки, положенной на край. Как сигнал.
— Я сейчас ещё подогрею.
— Не надо. Уже есть не хочу.
Он отодвинул тарелку. Тарелка проехала по клеёнке и стукнулась о солонку. Соль рассыпалась.
— Восемь лет, Ир. Восемь лет одно и то же. Я что, многого прошу?
Я молчала. Я знала, что любое слово сейчас — масло.
— Молчишь.
— Я не знаю, что сказать, Кость. Я устала тоже.
— Она устала. Ты устала. От чего ты устала? От того, что я тебе деньги приношу?
Деньги. Я мысленно отметила это слово. Деньги он приносил, да. Свою долю — на коммуналку и продукты. Остальное — я. Кредит на его машину гасила пополам, хотя машина была его. Но это разговор не сегодняшний.
Он встал. Толкнул стул, стул ударился о батарею.
— Я в комнату. Принеси чай.
Я кивнула. Я уже слышала, как у меня в ушах знакомо звенит — тонко, в одной точке, чуть выше виска. Это всегда так начиналось.
Чай я несла на блюдце. Не потому, что красиво — просто чтобы руки заняты. Костя сидел в кресле, в телефоне. На экране мелькали какие-то ролики, звук он не убавил.
— На.
Я поставила чашку на журнальный столик. Он не поднял глаз.
— Ты вообще со мной разговаривать собираешься? — спросил он в телефон.
— Я разговариваю.
— Ты молчишь.
— Я принесла чай.
Он наконец посмотрел. У него были красные глаза — не от выпитого, от усталости и от чего-то ещё, что я давно научилась не уточнять.
— Знаешь, что меня бесит?
Я знала десяток вариантов ответа. Выбрала самый короткий.
— Что?
— Что ты делаешь вид. Целыми днями делаешь вид. Жена, дом, ужин. А на самом деле тебе вообще пофиг.
— Мне не пофиг.
— Пофиг, Ир. Я по глазам вижу.
Он встал. Чашка на столике звякнула. Я отступила на полшага — не специально, просто тело само.
— Ты чего отходишь?
— Я не отхожу.
— Отходишь. Боишься меня, что ли?
Я молчала. Это был вопрос, на который у меня не было правильного ответа.
— Я тебя спрашиваю.
— Нет, Кость.
— Тогда чего ты тут стоишь, как столб?
Он шагнул. Я снова отступила — на этот раз к двери. У меня в кармане халата лежал телефон, я его весь вечер таскала, сама не знала зачем. Привычка последнего полугода.
— Ир.
— Да.
— Иди сюда.
Я не пошла.
Он подошёл сам. Взял меня за плечо — не сильно ещё, как будто хотел просто развернуть к себе. Но пальцы у него были как клещи, я это всегда чувствовала через ткань.
— Я устал, Ир. Я реально устал. Ты можешь меня хоть сегодня не бесить?
— Я не бешу тебя.
— Бесишь. Самим фактом.
И он толкнул меня — несильно, в плечо, спиной к косяку. Я ударилась лопаткой. Не больно, нет. Но звук был — глухой, деревянный, и от этого звука у меня в голове очень чётко прозвучало: «он сейчас ударит».
Я подняла руку — закрыться. И в этот момент он ударил.
Удар пришёлся сбоку, открытой ладонью, по скуле и уху. В ухе зазвенело сразу, тонко, длинно, как будто там включили старый телевизор. Я не упала. Я стояла, держась за косяк, и почему-то очень внимательно смотрела на узор обоев — мелкие коричневые ромбики, которые мы клеили вдвоём четыре года назад.
Костя стоял напротив. Рука у него была опущена. Лицо — не злое, а растерянное. На секунду. Потом он сказал:
— Ну ты сама.
Я молчала.
— Ну ты сама довела, Ир. Я же тебе говорил.
В ухе всё звенело. Сквозь звон я слышала свой собственный голос, очень спокойный:
— Что я довела?
— Всё. Ты целый вечер из меня жилы тянешь.
— Я котлеты грела.
— Не цепляйся к словам.
Он развернулся. Пошёл в комнату. Я слышала, как он сел на диван — пружина у нас одна скрипит, я знаю эту ноту. Потом — звук телевизора. Он включил телевизор.
Я стояла в коридоре, у косяка, и держалась за ухо.
И вот здесь надо честно сказать. Я не заплакала. Я не «онемела». Я не «не понимала, что происходит». Я понимала очень хорошо. У меня внутри было ясно и пусто, как в выключенном холодильнике.
Я подумала: всё.
Не «всё, я больше не могу». А просто: всё. Как точка после длинного предложения, которое я восемь лет дописывала.
В комнате орал телевизор — какое-то шоу с криком. Я зашла на кухню, посмотрела на часы. Двадцать один сорок две. Запомнила. Зачем — сама не знала, но запомнила.
Из кармана халата я достала телефон. Руки не тряслись. Я этому даже немного удивилась — всегда казалось, что в такие моменты люди дрожат. Я не дрожала. Я открыла набор номера и набрала 102.
— Полиция, слушаю.
— Здравствуйте. Меня зовут Ирина. Меня сейчас ударил муж. По лицу. Адрес…
Я продиктовала адрес. Голос у меня был ровный, как будто я диктую реквизиты по работе. Девушка на той стороне переспросила квартиру, я повторила.
— Он сейчас в квартире?
— Да. В комнате. Телевизор смотрит.
— Вы в безопасности?
Я подумала.
— Сейчас да. Он успокоился.
— Наряд выехал. Не открывайте ему дверь в комнату, если что — выходите на лестничную клетку. С вами кто-то ещё есть?
— Нет.
— Соседи рядом?
— Да. Тамара Сергеевна.
— Если станет хуже — к ней.
Я положила трубку.
В комнате орал телевизор. Я стояла на кухне и думала, что у меня примерно пятнадцать-двадцать минут. Я не знала, сколько ехать до нас наряду. Но что-то мне подсказывало — пятнадцать-двадцать.
И тогда я сделала вторую вещь.
Я пошла в кладовку.
В кладовке, за пылесосом, стояли две спортивные сумки — чёрная и тёмно-синяя. Костя купил их года полтора назад: «всё, с понедельника зал». В зал он сходил два раза. Сумки так и стояли, с бирками.
Я вытащила обе. Поставила в коридор. Достала ещё большой пакет из «Леруа», в котором мы привозили обои.
Зашла в спальню. Телевизор за стеной орал — какой-то конкурс, кто-то визжал.
Я открыла шкаф. Сначала — его половину. Я открывала ящики и складывала. Не швыряла, нет. Аккуратно. У меня было ощущение, что если я начну швырять, я перестану успевать.
Носки — в боковой карман чёрной сумки. Трусы и майки — в основное отделение, я их даже не разворачивала, они у него всегда стопкой лежали, я так стопкой и переложила. Спортивные штаны, две пары джинсов, четыре рубашки, три свитера. Зимняя куртка-пуховик висела в коридоре — её я тоже сняла с вешалки и положила сверху.
В синюю сумку — обувь. Кроссовки, рабочие ботинки, тапки. Тапки я подержала в руках секунду и положила. Тапки — это вообще ничего. Но без них он сюда вернуться не сможет даже мысленно.
Бритва, зубная щётка, его дезодорант, его пена для бритья, его одеколон — всё в маленький несессер, несессер — в боковой карман.
Зарядка от его телефона — отдельно. Ноутбук — отдельно. Документы его — паспорт, права, СНИЛС — я достала из верхнего ящика комода и положила в пакет. В тот же ящик я заглянула ещё раз и проверила: документы на квартиру лежали там, где и лежали. Свидетельство на имя моей бабушки, дарственная на моё имя. Это была моя квартира. Моя — это значит моя.
Из коридора я сняла его вторую пару ключей с крючка у двери — он держал их там «на всякий». Положила в боковой карман чёрной сумки.
Всё это заняло у меня минут двенадцать. Я знаю, потому что в какой-то момент я снова посмотрела на часы: двадцать один пятьдесят шесть.
— Ир, ты где?
Он крикнул из комнаты. Не зло. Обычным голосом. Как будто полтора часа назад ничего не было.
— Здесь.
— Ты чего там копаешься?
— Бельё разбираю.
— А-а.
И снова телевизор.
Я застегнула обе сумки. Поставила к двери. Пакет — сверху на сумки. Куртку положила рядом, на тумбочку для обуви.
Села на табурет в коридоре. Тот самый, на который он сегодня бросил куртку. Стала ждать.
В двадцать два ноль три позвонили в домофон.
— Полиция.
— Поднимайтесь.
Я нажала кнопку. Открыла дверь — не настежь, на цепочку. Услышала шаги по лестнице.
И вот тут из комнаты вышел Костя.
В трениках, в футболке. Лицо помятое от подушки — он, оказывается, успел вздремнуть.
— Ир, кто это?
— Полиция.
Он секунду смотрел на меня. Потом — на сумки у двери. Потом снова на меня.
— Ты что, дура?
— Возможно.
— Ир. Ир, ты чего. Отбой давай. Ир, ну ты чего, серьёзно?
Он подошёл быстро. Я не отступила. У меня сзади была дверь и за дверью — двое в форме, я слышала.
— Ир, ну прости. Ну я устал. Ну бывает же.
— Бывает.
— Ну вот видишь.
— Бывает у тебя. А у меня — один раз.
В дверь постучали.
Я сняла цепочку.
Их было двое. Молодой, лет двадцати пяти, и постарше, лет сорока, усталый. Усталый посмотрел на меня, на Костю в трениках, на сумки у двери и сразу всё понял. У него на это лицо был выработан профессиональный угол зрения.
— Кто вызывал?
— Я. Ирина.
— Что случилось?
Я рассказала. Коротко. Без слёз. Время, удар, фраза. Показала ухо — оно покраснело, но не больше. Усталый кивнул.
— Заявление писать будете?
Я подумала секунду.
— Сейчас — нет. Сейчас мне нужно, чтобы он уехал.
— Это, гражданочка, не так работает. Мы можем зафиксировать. Доставить можем, если есть основания. Но не выселить.
— Я понимаю. Квартира моя. Он здесь прописан у родителей, не здесь. Я хочу, чтобы он сейчас вышел с вещами.
Молодой посмотрел на сумки.
— Это вы собрали?
— Я.
Усталый чуть усмехнулся — одним углом рта, без веселья.
— Костя, — сказал он. — Тебя Костя зовут?
— Константин.
— Константин. Жена просит выйти. Квартира её. Вещи собраны. Давай по-хорошему.
— Я никуда не пойду. Это моя жена.
— Жена — да. Квартира — нет.
— Я тут восемь лет живу!
— Прописка где?
Костя молчал.
— Константин. Ты сейчас одеваешься, берёшь сумки и выходишь. Заявления нет — повезло. Будет заявление — поедем уже не так. Понял?
Костя посмотрел на меня. Долго. У него в глазах была обида — настоящая, детская. Он правда не понимал, за что.
— За что, Ир?
И тут я сказала это. Без театра. Тихо, как он сам говорил полтора часа назад в коридоре, у косяка с коричневыми ромбиками.
— Сама виновата.
Он моргнул.
— Что?
— Сама виновата, говорю. Я. Что восемь лет не собирала эти сумки.
Он открыл рот. Закрыл. Усталый кашлянул.
— Одевайся, Константин.
Костя оделся в коридоре. Молча. Натянул джинсы прямо поверх треников, потом снял треники, бросил на пол. Куртку взял с тумбочки. Сумки поднял — обе сразу, одной рукой, демонстративно, как будто хотел показать, что ему вообще ничего не тяжело.
В дверях обернулся.
— Ир. Ты пожалеешь.
— Возможно.
— Точно пожалеешь.
— Возможно. Но не сегодня.
Усталый махнул ему — давай, давай. Они вышли втроём. Я закрыла дверь. Накинула цепочку. Прокрутила оба замка. Постояла. Прислонилась лбом к двери — холодное железо.
В стену тихонько стукнули. Один раз. Тамара Сергеевна. Это у нас с ней такой знак был ещё с прошлого раза — «ты живая?». Я стукнула в ответ. Два раза. «Живая».
Мама позвонила в одиннадцать.
— Ир, мне Тамара написала. Что у тебя там?
— Костю выгнала.
— В смысле выгнала?
— В прямом. С вещами. Полиция приезжала.
В трубке повисла пауза. Я слышала, как у мамы на кухне закипает чайник — она всегда ставила чайник, когда не знала, что сказать.
— Ир. Из-за чего?
— Он меня ударил.
— Сильно?
Вот этот вопрос. «Сильно?» Как будто есть шкала, и до определённой отметки можно не разводиться.
— Один раз, мам. По лицу.
— Ну, Ир. Ну один раз. Бывает же. У всех бывает. Отец мой твою бабушку…
— Я знаю, мам. Поэтому и выгнала.
Снова пауза.
— Ты подумала?
— Восемь лет думала.
— Ир. Мужа — на улицу. Из-за одной пощёчины.
— Не из-за пощёчины.
— А из-за чего?
Я подумала. На кухне у меня тикали часы. На столе стояли две тарелки — моя и его, обе нетронутые. Котлеты так и лежали под фольгой.
— Из-за того, что он лёг спать.
— Чего?
— Он меня ударил и через двадцать минут лёг спать, мам. Включил телевизор и лёг. Понимаешь?
Мама молчала.
— Понимаешь? — повторила я.
— Понимаю, — сказала она наконец. — Не одобряю. Но понимаю.
— Мне хватит.
Мы попрощались. Я положила трубку.
Утром позвонил Лёха, его напарник.
— Ир. Ну ты чё. Костя у меня ночует, на полу. Ир, ну верни мужика.
— Лёш. Я тебя очень прошу. Скажи ему: ключи он мне на почту в подъезде положит. Свои, от подъезда. От квартиры — у меня.
— Ир, ну он же твой муж.
— Пока. Был.
Лёха помолчал.
— Ир, а если он трезвый придёт? Извинится?
— Лёш. Он был трезвый. Вчера.
Лёха крякнул в трубку и отключился.
Через неделю Костя пришёл. Без сумок, без вещей. Стоял на площадке, я смотрела в глазок. Он позвонил один раз. Я не открыла. Он позвонил второй раз. Я не открыла. Он сел на ступеньку под нашей дверью и сидел минут сорок. Я слышала через дверь, как он дышит.
Потом он встал и ушёл.
Из-за стены тихонько стукнула Тамара Сергеевна. Я стукнула в ответ.
Заявление я так и не написала. Развод оформили через ЗАГС, без суда — детей у нас не было, имущество не делили, машина была его, квартира моя. Подписи поставили за пятнадцать минут.
Мама до сих пор иногда говорит: «Ир, ну может, поторопилась». Я не спорю. Я научилась не спорить там, где спор ничего не меняет.
Иногда вечером я грею себе одну котлету. Сковорода маленькая, на одну порцию. Я ем её прямо со сковородки, стоя у плиты. Холодную, горячую — как получится. Меня это никого не раздражает.
В ухе с тех пор иногда тонко звенит — на погоду. Врач сказал, ничего страшного, со временем пройдёт.
Я думаю, пройдёт.