— Саш, а почему твоя троюродная племянница Людочка примеряет мой парадный махровый халат, который мне профком на пятидесятилетие подарил? — Лена стояла на пороге дачной кухни, держа в руках эмалированный таз с чисто вымытой редиской. — И главное, почему она делает это в нашей спальне, попутно выгребая из комода запасные комплекты постельного белья?
Саша, до этого увлеченно ковырявший отверткой старый транзисторный приемник на веранде, даже не вздрогнул. Он лишь благостно зажмурился на майское солнце, пробивавшееся сквозь заросли дикого винограда, и поправил очки на переносице.
— Ленусь, ну ты чего начинаешь-то сразу с претензий? — благодушно отозвался муж, сдувая с шестеренки воображаемую соринку. — Люди с дороги. Из самого Воронежа пилили на своей «Ладе». Там у них асфальт сошел вместе со снегом, подвеску растрясло, нервы на пределе. Им отдохнуть надо, свежим воздухом подышать. Я же тебе говорил вчера по телефону. Или не говорил? Короче, они у нас поживут. До середины июля. Ну, пока у них там в квартире капитальный ремонт делают, трубы меняют. Мы же люди не чужие, Савельевы мы или кто?
Лена медленно опустила таз на колченогий табурет. Майское солнце, еще вчера казавшееся ласковым и многообещающим, вдруг припекло как-то зловеще. На календаре шестнадцатое мая. До середины июля — ровно два месяца. Два месяца в компании Сашиной воронежской родни, которую Лена видела один раз в жизни, на серебряной свадьбе свекрови, да и то мельком, потому что тогда Людочкин папа, троюродный брат Сережа, случайно уснул лицом в заливном из судака.
— Два месяца? — переспросила Лена, чувствуя, как внутри просыпается дремавший доселе дух партийного контроля. — За наш счет? На шести сотках, где из удобств — биотуалет в пристройке и душ с подогревом от хорошего настроения природы? Саша, у нас трое детей. Они, между прочим, кушают как не в себя. Особенно Егор. Ему двадцать лет, у него растущий организм и сессия на носу.
— Ой, да ладно тебе, тридцать три несчастья, — отмахнулся Саша, пытаясь настроить приемник на волну «Ретро ФМ». — Где трое, там и пятеро. Потеснимся. Егора на веранду отселим, девчонок в одну комнату, Людочку с Сережей — в гостевую. А продукты… Ну что продукты? Картошка своя есть, прошлогодняя, в погребе еще мешка два осталось, правда, проросла немного, но если глазки срезать — милое дело. Зелень пойдет. Не жили богато, нечего и начинать, как говорил мой покойный дядя Толя.
Радиоприемник в ответ на Сашину оптимистическую тираду выдал яростный загробный хрип и затих навсегда. Лена посмотрела на мужа с глубоким, почти философским сочувствием. Мужчины в пятьдесят пять лет часто совершают необдуманные поступки: кто-то покупает подержанный мотоцикл, кто-то начинает красить седину, а ее Саша вот решил поиграть в гостеприимного помещика за счет маминых нервов и семейного бюджета.
К вечеру дачный домик окончательно потерял статус мирного семейного гнезда и превратился в Казанский вокзал в час пик.
Воронежские гости прибыли с размахом, достойным цыганского табора. Из багажника их видавшей виды машины были извлечены: три огромных баула в клетку, складной шезлонг (который Сережа тут же установил прямо посреди единственной живой грядки с сортовой клубникой), две пятилитровые баклажки с мутной домашней наливкой и тринадцатикилограммовый кот по кличке Мефодий, который с ходу нагадил в Сашины парадные калоши.
— Ой, Ленка, ну у вас тут чисто курорт! — зычным басом закричал Сережа, хлопая Лену по плечу так, что у нее чуть редиска назад не попросилась. — Воздух-то, воздух! Не то что у нас у химзавода. Люська, тащи шмотки в дом! Где тут наша комната? На втором этаже? Отлично, повыше к звездам, поближе к природе!
Людочка, девица лет двадцати пяти с боевым макияжем и перманентным выражением легкой обиды на лице, капризно потянула носом.
— Пап, тут сыростью пахнет. И обои старые. У меня на такую расцветку может начаться депрессия. И вай-фай где? Мне нужно фотки выложить, что я на вилле.
— Вилла в кредит под триста процентов, — пробормотала под нос Лена, глядя, как Людочка тащит свои грязные кроссовки прямо по свежевымытому линолеуму в коридоре.
Из глубины дома потянулись законные обитатели дачи. Первой явилась семнадцатилетняя Ирина. На ней были огромные наушники, из которых доносилось глухое чукотское постукивание современной музыки. Посмотрев на Людочку, которая уже успела занять зеркало в прихожей и усердно красила губы, Ирина вытащила один наушник.
— Мам, это кто? Нам что, опять подселили беженцев из Сашиного генеалогического древа?
— Ира, вежливость — лучшее оружие пролетариата, — строго, но тихо сказала Лена. — Это наши гости. На два месяца.
— Сколько?! — из кухни высунулась пятнадцатилетняя Света, державшая в руке половину батона с вареной колбасой. — Мама, у меня в июне ОГЭ! Мне репетитор сказал заниматься в тишине! А тут… тут какой-то дядька уже лег на диван в гостиной и требует пульт от телевизора!
Словно в подтверждение ее слов, из большой комнаты донесся раскатистый Сережин хохот под звуки какого-то старого ток-шоу.
Последним из сарая явился Егор. Он тащил охапку дров для бани, выглядел хмуро и целеустремленно. Увидев кота Мефодия, который как раз пытался драть когтями обшивку Сашиного любимого кресла-качалки, Егор остановился.
— Отец, — позвал он Сашу. — Там на парковке чужая машина заблокировала мой мопед. И из нее течет масло прямо на твой любимый газон. Тот самый, который ты три года поливал английскими слезами.
Саша, до этого момента пытавшийся прикинуться деталью ландшафта, засуетился.
— Э-э, Егорушка, сынок, Сережа переставит! Сереж! Слышишь? Там масло каплет!
— Да ладно тебе, Сань, не капает, а мироточит! — отозвался с дивана Сережа, даже не повернув головы. — Машина — во! Немецкое качество, хоть и собрана под Калугой. Ленка! А ужинать когда будем? Дорога-то изнурительная, у меня аж в зобу дыханье сперло от голода! Курочки бы сейчас, да с картошечкой!
Лена глубоко вздохнула, закрыла глаза и мысленно вызвала образ товарища Сухова из «Белого солнца пустыни». «Восток — дело тонкое», — подумала она. А Сашина родня — дело еще более тонкое, требующее стратегического планирования и тактического терпения.
Через три дня совместного проживания Лена поняла, что если не предпринять радикальных мер, то к концу июня от дачи останутся только воспоминания и фундамент.
Жизнь превратилась в бесконечный бытовой ад, где главными спонсорами выступали Ленин кошелек и ее же железные нервы. Воронежские гости обладали феноменальным аппетитом и абсолютно атрофированным чувством личного пространства.
Утро начиналось в шесть часов с того, что Сережа отправлялся «на промысел». Промыслом он называл ревизию холодильника. В первый же день он подчистую уничтожил кастрюлю супа, которую Лена сварила на три дня вперед для детей, мотивируя это тем, что «холодненький супец с утра — лучшее средство для прочистки чакр». О том, что в этой семье чакры обычно прочищали работой на огороде, Сережа как-то не подумал.
— Ленусь, а колбаска-то у вас какая-то бюджетная, — заявлял он в полседьмого утра, жуя бутерброд прямо над Лениным ухом, пока она пыталась доспать законный час. — В ней мяса — как в моем старом мотоцикле романтики. Ты бы взяла в следующий раз ту, что подороже, с жирком. Гулять так гулять! За наш приезд надо же проставиться нормально.
— Сережа, — отвечала Лена, не открывая глаз и кутаясь в одеяло. — Та колбаса, что подороже, осталась в магазине вместе с моей заначкой на новые саженцы. Мы люди скромные, Сашиной зарплаты инженера еле хватает на бензин и на то, чтобы девчонок к лету одеть.
— Ай, брось! — махал рукой Сережа. — Саша — голова! Он придумает, где перехватить.
Людочка тоже вносила свой неоценимый вклад в разрушение семейного уюта. Она просыпалась к полудню, занимала совмещенный санузел ровно на два часа, расходуя весь запас горячей воды из бойлера, а потом выходила на веранду в Ленином шелковом халате (который она все-таки экспроприировала под предлогом «мне носить нечего, все вещи в чемодане помялись») и капризно требовала кофе.
— Тетя Лена, а у вас только растворимый? — морщилась она, глядя на банку. — От него у меня цвет лица портится. Мне бы капучино на миндальном молоке. И без сахара, я на сушке.
— У нас из миндального только орехи на соседском дереве, — лаконично отвечала Ирина, проходя мимо с тазом грязного белья. — И те еще зеленые. А сушка у нас одна — под навесом, там папины рабочие штаны сохнут, можешь пойти посидеть рядом.
Финансовая катастрофа подкралась незаметно, но уверенно. За первую неделю Сережа и Людочка умудрились «проесть» месячный бюджет, отложенный на дачное питание. При этом Сережа регулярно совершал набеги на местный сельпо, откуда возвращался с пакетами, полными дорогой соленой рыбы и лимонада, но все это поглощалось исключительно в недрах их гостевой комнаты под покровом ночи. На общий стол выставлялись только пустые тарелки и требования «сварить чего-нибудь горяченького, а то желудок стоит».
Саша при этом вел себя как истинный дипломат эпохи застоя: он со всем соглашался, со всеми улыбался, но как только пахло жареным или нужно было идти в магазин за продуктами на свои деньги, он мгновенно уходил «чинить забор» на дальний край участка или «проверять уровень грунтовых вод» в колодце.
— Саш, — поймала его Лена в пятницу вечером за сараем, где он прятался с кроссвордом. — Деньги кончились. Совсем. На карте осталось три тысячи рублей до конца месяца. Твои родственники сожрали даже сухие пайки, которые Егор со сборов привез. Надо что-то делать. Пусть Сережа хотя бы на продукты скинется. Он вчера хвастался, что машину удачно продал перед отъездом.
Саша испуганно вытаращил глаза и прижал кроссворд к груди, словно щит.
— Ленусь, ну как я скажу? Родному брату? «Дай денег на еду»? Это же не по-людски, не по-нашему! Скажут — москвичи зажрались, копейку считают. Потерпи, скоро Савельевым премию должны дать за квартал… ну, может, в июне дадут. Или в июле.
— В июле мы уже будем питаться одуванчиками и святым духом, — отрезала Лена. — А твой Сережа к тому времени отрастит такой затылок, что он в ворота не пролезет.
Чаша Лениного терпения переполнилась в субботу, когда на дачу приехали дети, уезжавшие на пару дней в город сдавать хвосты по учебе.
Егор, уставший и голодный после двух автобусов, зашел на кухню, надеясь обнаружить там хотя бы остатки вчерашней запеканки. Но вместо запеканки на столе сидел кот Мефодий и с аппетитом облизывал масленку, а Сережа в одних шортах и с открытой бутылкой лимонада хозяйничал в холодильнике.
— О, Егорка! — обрадовался Сережа. — Приехал? Слушай, там у тебя в комнате на веранде Людочка свои платья развесила, ей в шкафу места мало. Ты пока на надувном матрасе в коридорчике перекантуйся, ладно? Ты ж молодой, тебе все равно, где спать. И это… принеси-ка дяде Сереже ведерко холодной водички из колодца, а то жажда мучит.
Егор медленно повернулся к отцу, который как раз заходил на кухню с пучком укропа.
— Бать, — тихо, но отчетливо сказал Егор. — Если этот филиал Воронежского драматического театра не покинет нашу территорию в течение двадцати четырех часов, я за себя не ручаюсь. Я ухожу спать в сарай. К крысам. Они, по крайней мере, не просят капучино на миндальном молоке и не занимают мою кровать.
Саша только завел глаза к небу и начал что-то лепетать про «институт семьи» и «законы гостеприимства», но Лена уже все для себя решила. В ее глазах загорелся тот самый огонек, с которым женщины в сорок первом шли в партизаны, а в восьмидесятом — штурмовали магазины в поисках дефицитного дезодоранта.
— Хватит, — спокойно произнесла Лена. — Александр, иди на веранду. Сережа, Людочка, зайдите на кухню. Нам нужно серьезно поговорить о геополитике нашего отдельно взятого дачного участка.
Через пять минут вся компания была в сборе. Сережа сидел на стуле, снисходительно улыбаясь, Людочка крутила в руках Ленин любимый чешский фужер, а Саша испуганно жался к косяку.
— Значит так, дорогие родственники, — начала Лена, садясь во главе стола и складывая руки на груди. — С сегодняшнего дня у нас меняются правила проживания в санатории «Шесть соток». Ввиду внезапного наступления финансового кризиса в одной отдельно взятой семье, мы переходим на полную самоокупаемость и хозрасчет. Как в лучшие годы перестройки.
Сережа перестал улыбаться. Людочка отставила фужер.
— Это как это? — насупился Сережа. — Мы же в гости приехали! Саша сказал — живите сколько надо!
— Саша у нас романтик и идеалист, — мило улыбнулась Лена. — Но бюджетом заведую я, суровый прагматик. Итак, пункт первый. Питание. С сегодняшнего дня каждый покупает продукты сам себе. В холодильнике я выделила вам две нижние полки. Все, что лежит выше — собственность моих голодных детей. Попытка экспроприации будет караться лишением доступа к цивилизации.
— К какой еще цивилизации? — фыркнула Людочка. — У вас тут и так глушь!
— К пункту второму, — продолжила Лена. — Коммунальные услуги. Газ в баллонах нынче дорог, электричество по дачному тарифу — как будто нам свет из самого Кремля позолоченными проводами тянут. Вода из бойлера — ресурс исчерпаемый. Поэтому: один визит в душ дольше десяти минут — пятьсот рублей в кассу взаимопомощи. Использование стиральной машины — триста рублей за стирку. Зарядка телефонов и ноутбуков — по счетчику.
— Да вы что, с дуба рухнули?! — вскочил Сережа, багровея. — Сань! Ты слышишь, что твоя благоверная несет? Она с нас за свет деньги брать собралась! Родственники мы или где?
Саша попытался было что-то пискнуть:
— Ленусь, ну может не надо так резко… Серега же брат…
— Саша, если ты хочешь оплатить их проживание, я не против, — Лена повернулась к мужу с ледяной улыбкой. — Но тогда твоя заначка на новые колеса для машины переходит в зрительный зал. И до конца лета ты куришь исключительно бамбук, потому что денег на другие излишества у тебя не будет.
Саша мгновенно замолчал и проявил удивительную солидарность с заборным столбом, за который тут же и схватился.
— И наконец, пункт третий, — Лена поднялась, давая понять, что аудиенция окончена. — Трудовая повинность. Сережа, завтра в восемь утра Егор ждет тебя у колодца. Нужно вскопать две грядки под кабачки и починить прогнившую ступеньку у бани. Людочка, завтра твоя очередь мыть полы на всей веранде и чистить туалет. Если условия принимаются — оставайтесь хоть до сентября. Если нет — расписание автобусов до станции висит на двери. Первый рейс в шесть утра.
В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как на улице комар пытается пробить оборону москитной сетки. Сережа тяжело дышал, Людочка смотрела на Лену так, словно та только что предложила ей съесть сырую лягушку.
— Ну знаете… — протянула Людочка, вставая. — Это просто какой-то концлагерь. Папа, пошли отсюда. Я в таких условиях жить не намеренна. У меня от стресса могут кончики волос посечься!
— Погоди, Людка, — хмуро остановил ее Сережа. — Куда мы на ночь глядя поедем? Машина не заправлена. Ладно, Ленка. Посмотрим, кто кого. Завтра вскопаю я твои грядки. Но учти — характер у тебя не сахар!
— Сахар нынче тоже дорогой, Сереженька, — ласково ответила Лена. — Так что берегите то, что имеете. Спокойной ночи.
Следующая неделя прошла под знаком великого перелома.
Сережа, кряхтя и поминая недобрым словом всех Лениных предков до седьмого колена, действительно копал землю. Егор стоял над ним как заправский надсмотрщик, критически оценивая глубину штыка лопаты. К обеду Сережа так уставал, что у него уже не было сил проверять верхние полки холодильника — он доползал до своей кровати и засыпал без задних ног, забыв про телевизор.
Людочка после двух часов сидения с тряпкой у порога поняла, что сити-жизнь на даче не удалась. Намыв пол в коридоре с таким видом, будто она делает одолжение всему человечеству, она заперлась в комнате и весь день демонстративно шуршала сухариками, купленными на собственные деньги.
К пятнице обстановка, казалось, стабилизировалась. Установился хрупкий, но вполне осязаемый мир. Воронежские гости притихли, стали здороваться и даже начали закрывать за собой дверь в туалет. Лена уже мысленно поздравляла себя с победой здравого смысла над наглостью.
Но настоящая семейная драма разыгралась в субботу вечером, когда Лена решила провести генеральную ревизию в кладовке.
Открыв старый деревянный сундук, где хранились запасы постельного белья, полотенец и… Сашина секретная заначка, которую он собирал три года на покупку нового лодочного мотора, Лена обнаружила, что железная коробка из-под печенья «бисквит» пуста. А ведь там лежало ровно пятьдесят тысяч рублей пятитысячными купюрами.
Лена почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Из кладовки она вышла с пустой коробкой в руках. На веранде как раз сидели все: Саша, пивший чай, Сережа, листавший старый журнал, и Людочка, красившая ногти на ногах.
— Саша, — тихо сказала Лена, ставя коробку на стол перед мужем. — Где?
Саша посмотрел на коробку, потом на Лену, и его лицо мгновенно приобрело цвет майской сирени — густо-фиолетовый.
— Ленусь… понимаешь… тут такое дело… — зазаикался он, преданно глядя ей в глаза. — Сереже срочно нужно было… Он же машину продал, но деньги в дело вложил… А тут ремонт… Короче, я ему занял. Немножко. Под честное слово! До июля!
Сережа при этих словах резко вскочил со стула, едва не перевернув стол, и начал судорожно собирать свои вещи, раскиданные по веранде.
— Так, Людочка, собирайся! — закричал он, не глядя на Лену. — Ноги нашей тут больше не будет! Нас тут за людей не считают! Сань, спасибо за гостеприимство, деньги я тебе верну… когда-нибудь! Через банк переведу! Людка, хватай кота, мы уезжаем!
Лена стояла и смотрела, как Сашина родня в панике заталкивает вещи в баулы. Казалось бы, вот оно — избавление, справедливость восторжествовала, оккупанты бегут. Но тут ее взгляд упал на Сашу, который сидел абсолютно сломленный, понимая, что его мечта о лодочном моторе уплыла в Воронеж безвозвратно, а впереди его ждет такой семейный трибунал, по сравнению с которым Нюрнбергский процесс покажется детским утренником.
Однако Сережа и Людочка еще не знали, что на выезде из дачного кооператива их ждал один очень маленький, но крайне неприятный сюрприз, который Лена подготовила еще днем, чисто случайно заметив странные маневры Сережи вокруг Сашиного кошелька.
***
Сережа с треском захлопнул багажник «Лады», который от обилия набитых туда баулов закрылся далеко не с первой попытки. Людочка, надув губы так, словно ее оскорбили в лучших чувствах во французском ресторане, демонстративно запрыгнула на переднее сиденье и с грохотом потянула на себя дверь. Кот Мефодий, засунутый в пластиковую переноску, издавал оттуда звуки, похожие на сирену воздушной тревоги.
— Ну, бывайте, хозяева! — злорадно бросил Сережа, крутя в руках ключи от зажигания. — Посмотрели мы на ваше хваленое московское гостеприимство. За каждую каплю воды посчитали! Тьфу! Сань, а ты подкаблучник, так и знай. Тьфу на тебя еще раз!
Саша, стоявший у крыльца в своих старых дачных трениках с вытянутыми коленями, только шмыгнул носом и тоскливо посмотрел вслед уплывающим воронежским накоплениям. Но Лена даже не шелохнулась. Она спокойно оперлась о перила веранды, скрестив руки на груди, и с легкой, почти библейской мудростью во взгляде проводила глазами отъезжающую машину.
«Лада», истошно взвыв старым мотором и оставив на асфальте жирный след от подтекающего масла, рванула с места. Однако триумфальный побег Савельевых-младших длился ровно тридцать пять секунд.
На самом выезде с аллеи, прямо у массивных железных ворот дачного кооператива, дорогу воронежским триумфаторам преградил старый советский трактор «Беларус». Он стоял поперек узкого проезда, глухо рокоча и выпуская в майское небо сизые клубы дыма. Рядом с трактором, вальяжно облокотившись на огромное колесо, стоял двадцатилетний Егор. В руке он держал гаечный ключ размером с хорошую колбасу и увлеченно беседовал с местным сторожем, дядей Митяем.
Сережа отчаянно засигналил, высунувшись из окна по пояс.
— Эй, обалдуй! Убери агрегат! Дорогу дай рабочему классу!
Егор медленно повернул голову, не спеша подошел к водительской двери «Лады» и постучал ключом по стеклу.
— Дядь Сереж, беда, — сокрушенно покачал головой Егор, подражая интонациям матери. — Ворота заклинило. Автоматика полетела. Дядя Митяй говорит, починить можно, но нужны запчасти и целевой взнос на ремонт дорожного покрытия от иногороднего транспорта. Как раз пятьдесят тысяч рублей. Какое совпадение, правда?
Сережа мгновенно побледнел, а Людочка на переднем сиденье перестала красить ресницы.
— Ты чего мелешь, пацан?! — взвизгнул Сережа, чувствуя, как пятитысячные купюры в его внутреннем кармане куртки начали жечь сердце. — Какая автоматика? Тут отродясь ворот на кнопочках не было! Сашка! Иди сюда, уйми своего отпрыска!
Но Саша не шел. Зато к машине неторопливой, царственной походкой подошла Лена. Она несла в руках ту самую пустую железную коробку из-под печенья «бисквит».
— Сереженька, ну зачем же так шуметь на всю округу? — мягко произнесла Лена, останавливаясь у машины. — Птицы в лесу пугаются, майские жуки траекторию теряют. Егор прав. Закон о дачном товариществе суров, но это закон. Въезд у нас был бесплатный, а вот выезд для лиц, обворовавших собственного брата, стоит ровно столько, сколько лежало в этой коробке. Плюс три тысячи за аренду постельного белья и халата, который твоя дочка так удачно упаковала на дно чемодана.
— Да вы... да я на вас в суд подам! — Сережа попытался включить заднюю передачу, но сзади уже пристроился сосед на «Ниве», которому тоже нужно было выехать в магазин, и начал активно гудеть.
— В суд — это можно, — согласилась Лена. — Только председатель нашего кооператива — мой родной двоюродный брат. И участковый наш, Палыч, сейчас как раз у него чай пьет с редиской. Хочешь, позовем? Оформим как кражу со взломом. Тайное хищение чужого имущества, совершенное группой лиц по предварительному сговору. Людочка как соучастница пойдет, у нее как раз халат как вещдок изымут.
Людочка внутри машины издала тонкий писк и испуганно уставилась на отца.
— Пап... отдай ты им эти несчастные деньги! Я не хочу в тюрьму, у меня там кожа испортится!
Сережа посмотрел на Лену. В ее глазах не было злости, там было лишь глубокое, железобетонное понимание жизни. Поняв, что номер не прошел, воронежский родственник грязно выругался про себя, полез во внутренний карман и вытащил плотную пачку денег.
— Подавитесь, москвичи! — выплюнул он, швыряя купюры в открытое окно прямо на капот. — Видеть вас больше не хочу!
Егор ловко пересчитал пачку, кивнул матери и сделал знак дяде Митяю. Трактор с победным ревом сдал назад, освобождая проезд. «Лада» с пробуксовкой выскочила за ворота кооператива и растворилась в пред закатном майском мареве, оставив после себя лишь легкий запах пережаренного машинного масла.
Через час на дачной веранде царил идеальный, почти монастырский покой.
Света сидела в углу с учебником истории, тихо бубня под нос даты крещения Руси. Ирина аккуратно развешивала на веревке постельное белье — то самое, которое Людочка в спешке вытряхнула из чемодана. Егор возился у колодца, намывая свой мопед, на котором теперь снова можно было ездить.
Саша сидел за столом, низко опустив голову. Перед ним стояла чашка остывшего чая. Железная коробка из-под печенья, снова полная до краев, покоилась на прежнем месте — в центре стола, как символ победы семейного правосудия.
Лена зашла на веранду, неся глубокую тарелку со свежей редиской и зеленью. Она молча села напротив мужа, пододвинула к себе нож и начала аккуратно срезать хвостики.
— Лен... — тихо позвал Саша, не поднимая глаз. — Прости меня. Обалдуй я старый. Хотел как лучше... Думал, родственники, помочь надо. А они вот как...
Лена вздохнула, посмотрела на его седеющую макушку и покачала головой. Сарказм сарказмом, но прожили они вместе тридцать лет, и Сашину наивность она знала как свои пять пальцев.
— Ладно тебе, помещик Савельев, — усмехнулась Лена, протягивая ему очищенную редиску. — Будет тебе урок на всю оставшуюся жизнь. Родственников любить надо на расстоянии. И желательно через телеграм-каналы. А деньги твои на мотор целы. Завтра поедем в город и купим. Чтобы я больше этот Воронежский драматический театр на своих грядках не видела.
Саша поднял голову, и в его глазах снова зажглись привычные искры. Он преданно схватил редиску и с хрустом вонзил в нее зубы.
Майский вечер угасал, теплый ветер шелестел листвой яблонь, а на веранде пахло свежестью, покоем и честно заработанным миром. Конфликт поколений и регионов был исчерпан, справедливость восстановлена, а впереди было целых два месяца прекрасного, тихого лета — исключительно за свой собственный счет.