В коридоре пансионата пахло овсянкой и хлоркой. Ирина шла по жёлтому линолеуму с пакетом, в котором лежали мамины яблоки и чистое бельё. У двери четырнадцатой палаты она остановилась. Голос оттуда показался знакомым. Она помнила сорок один год. Он снился ей до сих пор.
– Девушка, я же просила воду тёплую. Не ледяную. Сколько можно повторять.
Ирина прижалась спиной к стене. На пакете у неё была мятая бирка с надписью «Сидорова, 15 палата». Она посмотрела на свою руку, державшую ручки пакета. Руке было пятьдесят три года, а внутри руки сидела девочка двенадцати лет, на которую кричали перед классом за то, что она написала в сочинении «я люблю лермонтовское небо».
Анна Васильевна. Учительница литературы. Та самая, что четыре года называла её серой мышкой. Та, что ставила Сидорову у доски и говорила: «Читай громче, тебя в шестом ряду не слышно. Ты что, мышь полевая?» И весь класс смеялся.
А теперь Анна Васильевна лежала в пансионате. Через тонкую стенку от её, мамы.
Ирина вошла к маме, разложила яблоки, поцеловала в висок. Села на край кровати.
– Мам, в четырнадцатой кто?
– Учительница. Бывшая. Одна совсем, никто не ходит. Сын где-то далеко, невестка её сюда и пристроила. Платят пока за неё, но говорят , что перестанут.
– А если платить перестанут?
– Галя-санитарка говорит, переведут в бюджетное крыло. Там по шесть человек в палате, без простыней личных. Четыре месяца ещё на платном протянет, а потом всё.
Ирина кивнула. Посидела с мамой час, подстригла ей ногти на левой руке, почитала вслух про огородные заморозки. У двери оглянулась.
– Мам. Я Анну Васильевну знаю. Она у меня в школе преподавала.
Мама посмотрела внимательно.
– И что?
– Пока не знаю.
Она вышла и у санитарского поста остановила Галю – пожилую, с крашеными в фиолетовый волосами.
– Галя. Мне про четырнадцатую палату. Всё, что знаете.
Галя пожала плечами.
– Платит сейчас сама, из пенсии и накоплений. Семьдесят две тысячи в месяц, накопления заканчиваются. Счёт ведёт тут Валентина Петровна, директор. Сказала, до августа денег хватит. Потом в шестую переведут, в общую.
– А сын где?
– Уехал далеко. Раз в полгода открытка. Это я сама конверты видела, когда разбирала бумаги у неё в тумбочке.
Ирина поблагодарила, спустилась на первый этаж и села в машину. Но двигатель не завела. Сидела десять минут, смотрела на приборную панель. Потом достала телефон.
Девятый «Б» школы номер двенадцать. Тридцать два человека в выпуске восемьдесят восьмого года. Ирина открыла «Одноклассники», потом «ВКонтакте». Начала вручную.
Таня Куликова – теперь Татьяна Михайловна, директор магазина, наш город. Отзовись. Коля Ершов – Николай, механик, здесь же. Лена Пахомова – уехала к мужу в другую область. Сергей Вяземский – в большом городе, работает в энергетике. Ира искала, писала, пробивала по фамилиям.
За три вечера она нашла четырнадцать человек. Написала каждому одно и то же:
«Здравствуй. Это Ира Сидорова из девятого „Б“ школы двенадцать. Помнишь Анну Васильевну, учителя литературы? Она сейчас в пансионате у нас в городе, одна, через четыре месяца переведут в общее отделение. Есть разговор, не про прошлое, а про дело. Откликнешься – расскажу».
Откликнулись девять. Пятеро промолчали, одна написала: «Извини, не до этого». Ирина сделала общий чат. Назвала его ровно: «Девятый Б. Вопрос».
Первое сообщение написала сухо, без эмоций. Сумма в месяц, сколько надо до конца года, кто она ей, кто она им. Без жалоб. Без «давайте сделаем доброе дело».
В чате повисла тишина на час.
Потом Таня Куликова написала:
– Ир, а ты уверена, что это та самая Анна? Которая тебя серой мышкой дразнила?
– Та самая.
– Ты чего, прощать её собралась?
– Нет. Я собралась её содержать.
Снова тишина. Потом Коля Ершов:
– Не понял. Зачем?
– Потому что она учила меня любить Лермонтова. Даже когда обзывала.
Долго никто не писал. Потом начали потихоньку. Оказалось, пятеро из девяти Анну Васильевну помнят иначе – кто-то с благодарностью, кто-то равнодушно. Четверо – как Ира, с занозой. Сергей Вяземский написал длинно, что она его, наоборот, вытащила с двойки на четвёрку в десятом классе, и он из-за неё пошёл на филологический. Лена Пахомова призналась, что плакала от неё так же, как Ира.
Ирина посчитала вслух в чате. Семьдесят две в месяц. На год – восемьсот шестьдесят четыре. На девять человек – по девяносто шесть с лишним.
– Не у всех есть, – предупредила она. – Сколько сможете. Кто не может – не участвует, без обид.
Собрали за месяц. Сергей перевёл сразу двести, сказал: «Это за диплом». Таня – сто двадцать. Коля – восемьдесят. Лена – шестьдесят. Остальные – кто пятьдесят, кто сорок, кто тридцать: в сумме ещё двести двадцать. Двое сказали: будем ежемесячно класть по пять, только не трогайте нас больше в чате, мы так хотим. Получилось шестьсот восемьдесят на первый транш и постоянный приток десять в месяц.
Ирина пришла к Валентине Петровне, директору пансионатаи положила распечатку переводов и письмо от класса, подписанное девятью людьми.
– Я хочу оформить договор. Целевое содержание. Деньги идут только на пребывание Анны Васильевны Гореловой в палате четырнадцать, платное отделение. Если переводят – возвращаются отправителям.
Валентина Петровна посмотрела на неё поверх очков. Директор пансионата – женщина лет шестидесяти, в бежевом жакете, с короткими седыми волосами.
– А если она откажется?
– Не откажется. Она не будет знать, что это мы.
– Как это?
– В договоре – фонд. Имя фонда – «Девятый Б». Якобы благотворительный. Перевод от анонимных выпускников. Ей вы скажете: старые ученики.
Валентина Петровна медленно покивала. Достала бланк.
– Подпишем. Но письмо я ей передам. Это правильно.
– Передайте. Но подписи – только инициалы. Без фамилий.
Ирина приехала в пансионат в четверг в двенадцать. С тем же жёлтым пакетом. В пакете – чистое мамино бельё, яблоки и конверт. На конверте от руки: «Анне Васильевне Гореловой. От выпускников 9 „Б“ школы № 12».
К маме зашла сначала. Поцеловала, разложила. Мама спросила:
– Сделала?
– Сделала.
– Ну иди.
Она постучалась в четырнадцатую. Анна Васильевна лежала на подушке, глаза слезились, пучок на затылке был редкий, как одуванчик после ветра. Она повернула голову.
– Кто это? Вы ко мне?
– Анна Васильевна, я зашла на минуту. У меня для вас письмо.
Учительница приподнялась на локте. Близоруко посмотрела.
– А вы кто? Я вас не помню.
– Я из вашего бывшего класса. Девятый «Б», выпуск восемьдесят восьмого.
– Восемьдесят восьмой, – повторила Анна Васильевна. И вдруг её глаза чуть прищурились. – Погодите. А вы не Кочеткова? Нет. Вы, вы...
Она замолчала, вглядываясь. Ирина стояла у кровати, держала конверт.
– Сидорова я. Ирина.
– Сидорова, – медленно сказала учительница. – Сидорова. Да. Вы же сидели на третьей парте у окна. Во втором ряду. У вас была длинная коса.
– Была.
– Вы ещё писали сочинение про Лермонтова. Что-то там про небо. Я вам тройку поставила тогда.
– Поставили.
Анна Васильевна замолчала. Смотрела в потолок. Потом перевела взгляд на Ирину.
– Я была строгая. Ко всем. И к вам.
Ирина положила конверт на одеяло. Рядом – распечатку договора, сложенную втрое.
– Анна Васильевна. Мы собрали денег. Ваш класс. Девять человек. На год хватит, чтобы вы остались в этой палате. Дальше тоже будем собирать, но про дальше не обещаю. На год – точно.
Учительница не пошевелилась. Пальцы её легли на конверт.
– Зачем?
– Потому что вы нас научили любить Лермонтова. И Пушкина. И ещё Цветаеву, хотя её по программе не было. Вы читали нам наизусть в девятом, перед выпускным. Вы называли меня серой мышкой, и вы были неправы. Но деньги мы всё равно собрали.
Тишина. У Анны Васильевны тряслась нижняя губа. Не плакала – просто тряслась, как у человека, который не понимает, что ему делать.
– Сидорова, – прошептала она. – Я же вам жизнь портила.
– Не всю. Небо Лермонтова вы мне оставили.
Ирина повернулась. Вышла. В коридоре постояла секунду, потом пошла к маме. В коридоре пахло овсянкой и хлоркой. И этот запах теперь не задевал.
Через неделю Ирина снова шла по жёлтому линолеуму. В пакете – мамины гренки, творог, и маленькие баночки мёда. Одна для мамы, вторая – для соседней палаты. Она постучалась в четырнадцатую, вошла.
– Анна Васильевна, я на минутку. Как вы?
Учительница лежала, смотрела на неё. В глазах теперь было узнавание.
– Сидорова, вы? Садитесь. Вот стул.
Ирина села.
– Я вам мёду принесла. От кашля.
– Спасибо. Сидорова, я... Я вам хотела сказать. Я в тетрадке своей нашла. В старой, классной. У меня все выпуски записаны, я вчера попросила Галю принести сумку из склада. Там, знаете, я про каждого писала, кто кем стал. Про вас у меня стояло: «Тихая. Внимательная. Напрасно на неё ругалась – она всё понимала лучше других».
– Вы это написали?
– Да.
Ирина молчала. Потом кивнула.
– Анна Васильевна, я к маме зайду. Если вам воду надо тёплую или ещё что – скажите Гале, она знает. Я в четверг снова буду.
Она вышла. В соседней палате мама уже ждала – приподнялась, глаза блестели.
– Ну?
– Всё хорошо, мам. Дай я тебе подушку поправлю.
Ирина поправила подушку, достала творог, выложила на тарелку. На тумбочке у мамы стояла прошлогодняя фотография в рамке – Ирина с мужем и дочкой на даче. Рядом – сиреневая веточка в стакане. Сирень уже подвяла, но мама не выбрасывала.
– Ира, – сказала мама. – А она тебя узнала?
– Узнала. Вспомнила парту, косу, сочинение про Лермонтова. И тройку, которую поставила.
– И?
– И ничего, мам. Просто сказала, что была строгая. Мне этого хватило.
Мама кивнула. Положила руку Ирине на запястье. Рука была лёгкая, сухая, с коричневыми пятнышками.
– Ты какая-то другая сегодня.
– Какая?
– Как будто у тебя что-то тяжёлое с плеч сняли.
Ирина посмотрела в окно.
– Сняли, мам. Не я сняла. Оно само слезло.
Она просидела у мамы до трёх. Поцеловала, вышла. В коридоре всё так же пахло овсянкой и хлоркой. Проходя мимо четырнадцатой, Ирина заглянула – Анна Васильевна спала, конверт лежал на тумбочке, развёрнутый, рядом с очками. Внутри Ирина видела сложенный листок с девятью инициалами. Девять подписей. Один класс. Одна учительница. Одно небо Лермонтова, которое она им всем оставила.
Ирина тихо прикрыла дверь и пошла вниз, к машине.