Дождь хлестал в высокие стрельчатые окна особняка, словно сама природа оплакивала уход Георгия Александровича Вольского. Впрочем, в этой огромной, давящей своим великолепием гостиной, отделанной темным дубом и бордовым бархатом, искренне скорбело только небо. И, возможно, я.
Я стояла у самого входа, стараясь слиться с тяжелой портьерой. Мои промокшие туфли оставили на идеальном паркете два жалких темных пятна, и я то и дело пыталась прикрыть их подолом своего платья. Того самого платья, которое стало главным событием этого скорбного утра для всех присутствующих.
Оно было темно-синим, из дешевой смесовой ткани, купленным на распродаже пять лет назад по случаю выпускного в колледже. С тех пор оно служило мне верой и правдой и на собеседованиях, и на редких праздниках. Я пыталась освежить его, приколов к воротнику старинную серебряную брошь — единственную вещь, оставшуюся от мамы. Но на фоне собравшихся здесь людей в траурных нарядах от Диор, Шанель и Прада, мое платье кричало о бедности так громко, что у меня горели щеки.
— Боже, Инесса, ты только посмотри на это, — громким шепотом, который был рассчитан на то, чтобы я его услышала, произнесла моя двоюродная сестра Виолетта. Она изящно поправила вуалетку на своей идеальной шляпке. — Она что, ограбила контейнер для благотворительности по дороге сюда?
Тетка Инесса, родная дочь покойного деда, презрительно скривила губы, сжимая в руках платочек с монограммой.
— Я говорила отцу, что пускать в дом эту... нищету — плохая идея. Ее мать опозорила семью, сбежав с тем художником, а теперь эта девица явилась, чтобы позорить нас на оглашении. Посмотрите на этот фасон! Это же мода прошлого десятилетия. А ткань? Я бы даже полы в людской таким не стала мыть.
— Маман, ну что вы хотите от продавщицы из книжного магазина? — засмеялся кузен Артур, поигрывая ключами от новенького «Порше», купленного, разумеется, на дедовские деньги. — У нее, наверное, вся зарплата уходит на проездной. Анна, скажи честно, ты пришла сюда в надежде, что дед оставил тебе свои старые тапочки?
Я молчала, опустив глаза. Мои пальцы до побеления в костяшках сжимали дешевую сумку из кожзаменителя. Внутри все клокотало от боли и унижения, но я не позволяла слезам пролиться. Моя мама учила меня гордости. «Никогда не показывай им, что они задели тебя, Аня, — говорила она. — Их богатство снаружи, а твое — внутри».
Никто из них не знал, что последние полгода я приходила сюда каждый вечер. Тайком. Через черный ход, который открывала мне экономка Нина Васильевна. Я сидела у постели Георгия Александровича, читала ему книги, поила бульоном и слушала его долгие, порой сбивчивые рассказы о молодости. Он не был для меня «строгим патриархом» или «золотой жилой». Он был одиноким, сломленным болезнью стариком, который слишком поздно понял, что вырастил стаю стервятников.
Внезапно тяжелые двустворчатые двери распахнулись. Гул голосов и ядовитые смешки стихли. В гостиную вошел Марк Романовский — личный поверенный моего деда, молодой, но уже невероятно успешный адвокат. Он был одет в безукоризненный черный костюм, который сидел на нем как влитой. В его руках был массивный кожаный портфель.
Марк обвел взглядом присутствующих. Его глаза, холодные и проницательные, на секунду задержались на мне. В них не было ни жалости, ни насмешки — только спокойное понимание. Он едва заметно кивнул мне, словно ободряя, и прошел к массивному столу в центре комнаты.
— Доброе утро, господа. Прошу всех занять свои места, — его голос, глубокий и властный, заставил родственников послушно рассесться по антикварным креслам и диванам. Виолетта, проходя мимо меня, демонстративно отодвинула подол своего платья, словно боясь испачкаться.
Марк сел, щелкнул замками портфеля и достал плотный конверт, запечатанный сургучной печатью. В комнате повисла звенящая тишина. Родственники подались вперед, их глаза заблестели в предвкушении. Каждый из них уже мысленно делил империю Вольского, его счета, недвижимость и акции строительного холдинга.
Марк сломал печать и развернул документ.
Насмешки над моим платьем мгновенно стихли, стоило нотариусу приступить к оглашению завещания.
— «Я, Вольский Георгий Александрович, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим распоряжаюсь своим имуществом следующим образом», — начал Марк, чеканя каждое слово.
Инесса промокнула сухие глаза платочком, принимая скорбный вид. Артур перестал звенеть ключами.
— «Моей дочери, Инессе Георгиевне Вольской, я оставляю квартиру в Париже и ежегодный пансион в размере ста тысяч евро…»
— Что?! — Инесса подскочила на месте, забыв про великосветские манеры. — Какая квартира? А холдинг? А счета на Кайманах?! Марк, вы что-то путаете!
— Прошу тишины, Инесса Георгиевна. Я еще не закончил, — ледяным тоном осадил ее адвокат. — «…при условии, что она не попытается оспорить данное завещание. В противном случае она лишается и этого. Моему внуку, Артуру, я завещаю свою коллекцию старинных часов и должность младшего менеджера в филиале компании в Сызрани, чтобы он наконец-то узнал цену труду».
Артур побледнел так, словно из него выкачали всю кровь.
— В Сызрани? Менеджером?! — прохрипел он, роняя ключи от машины на пол.
— «Моей внучке, Виолетте, я оставляю фонд, покрывающий ее расходы на одежду и косметику в размере не более пяти тысяч евро в месяц. Этих денег должно хватить, чтобы скрыть дурную душу за хорошей тканью», — невозмутимо продолжил Марк, и на его губах мелькнула едва заметная тень улыбки.
Виолетта задохнулась. Ее идеальное лицо покрылось красными пятнами. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла издать ни звука.
А я стояла у стены, не веря своим ушам. Дед знал. Он видел их всех насквозь. Все это время, пока они играли роли любящих детей, он лишь молча наблюдал и делал выводы.
Марк сделал паузу. Он поднял глаза от документа и посмотрел прямо на меня. В этот момент мое сердце екнуло и пропустило удар. Тишина в комнате стала такой плотной, что казалось, ее можно резать ножом. Родственники переглядывались с нарастающей паникой. Главный куш — контрольный пакет акций строительной империи «Вольский Групп», этот особняк, банковские счета на миллионы долларов — все это еще не было названо.
— «И, наконец, — голос Марка стал мягче, когда он произносил следующие слова. — Мое главное наследие. Контрольный пакет акций "Вольский Групп" (шестьдесят процентов), этот родовой особняк в Подмосковье, а также все мои личные банковские счета и инвестиционные портфели я завещаю…»
Инесса впилась побелевшими пальцами в подлокотники кресла.
— «…моей внучке, Анне Николаевне Светловой. Дочери моей покойной Екатерины».
В гостиной раздался звук, похожий на хлопок лопнувшей струны. Это Виолетта уронила свой дизайнерский клатч.
— Это шутка? — провизжала Инесса, вскакивая на ноги. Ее изысканная прическа слегка растрепалась, глаза безумно блестели. — Это какая-то нелепая, чудовищная шутка! Мой отец не мог оставить все этой оборванке! Она же никто! Мы даже не знаем, от кого Катька ее родила!
— Инесса Георгиевна, выбирайте выражения, — стальным тоном произнес Марк, поднимаясь из-за стола. — Оскорбления в адрес главной наследницы здесь не потерпят.
— Главной наследницы?! — взревел Артур, бросаясь к столу. — Да она запудрила деду мозги! Она, наверное, подмешивала ему что-то! Я подам в суд! Я оспорю эту бумажку! Вы, Марк, с ней заодно!
— Вы имеете полное право обратиться в суд, Артур, — спокойно парировал адвокат, ни на дюйм не отступая перед разъяренным мужчиной. — Однако хочу напомнить: к завещанию приложено медицинское освидетельствование от трех независимых психиатров, подтверждающее абсолютную вменяемость Георгия Александровича на момент подписания документа. Более того, весь процесс фиксировался на видео. И, возвращаясь к тексту завещания: если вы попытаетесь его оспорить, вы лишитесь даже часов и билета до Сызрани.
Артур отшатнулся, словно его ударили.
Виолетта вдруг повернулась ко мне. В ее глазах плескалась чистая, неприкрытая ненависть. Она посмотрела на мое старое синее платье, но теперь в ее взгляде не было превосходства. Там был страх. Страх перед тем, что девушка в дешевой одежде теперь может купить ее с потрохами.
— Ты… ты все подстроила, — прошипела она. — Ты тихоня, а сама…
— Довольно! — Мой собственный голос прозвучал так громко и твердо, что я сама испугалась. Я сделала шаг от стены и вышла на середину комнаты. Свет из окна упал на мое лицо. Я больше не прятала ноги в промокших туфлях. Я расправила плечи.
— Я не просила у него ни копейки, — тихо, но чеканя каждое слово, сказала я. — Я приходила к нему, потому что ему было одиноко. Потому что он плакал по ночам от боли, а вас рядом не было. Вы ждали, когда он умрет, чтобы делить его деньги, а я держала его за руку, когда ему было страшно.
— Ложь! — крикнула Инесса, но ее голос сорвался на истеричный всхлип.
— Анна Николаевна теперь владелица этого дома, — сухо констатировал Марк, складывая документы обратно в портфель. — Согласно воле покойного, она имеет право распоряжаться им по своему усмотрению немедленно.
Я обвела взглядом людей, которые еще полчаса назад унижали меня, смешивали с грязью мою маму и смеялись над моей бедностью. Власть — странная штука. Она не меняет человека, но она дает ему право быть собой.
— Я хочу, чтобы вы покинули этот дом, — сказала я, глядя прямо в глаза Инессе. — До вечера. Нина Васильевна проследит, чтобы вы забрали только свои личные вещи.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Виолетта. — На улице дождь! Куда мы поедем?!
— В отели. У вас же остались деньги на карманные расходы, — равнодушно ответила я. — А теперь простите. У меня был тяжелый день.
Я повернулась к ним спиной, чувствуя, как внутри все дрожит от адреналина и запоздалого шока. За спиной раздавались проклятия, рыдания Инессы и ругань Артура, но мне было все равно. Я подошла к огромному окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Дождь все еще шел, смывая с земли грязь, очищая мир.
Вскоре хлопанье дверей и возмущенные голоса стихли. Они ушли. Я осталась одна в огромном доме, который вдруг перестал казаться чужим.
Позади раздались тихие шаги. Я обернулась и увидела Марка. Он подошел ближе, держа в руках небольшой запечатанный конверт.
— Вы держались молодцом, Анна, — мягко сказал он. Вся его профессиональная холодность куда-то испарилась. Сейчас передо мной стоял просто мужчина — уставший, но с невероятно теплой улыбкой. — Я знал вашего деда много лет. Он был сложным человеком. Но в вас он увидел то, что давно потерял сам.
— Я до сих пор не верю, — прошептала я, обнимая себя за плечи. — Зачем он это сделал? Я не справлюсь с компанией. Я же просто продавец в книжном…
— Он знал, что вы так скажете, — Марк протянул мне конверт. — Это личное письмо. Для вас. Он просил передать его только тогда, когда мы останемся одни.
Я дрожащими пальцами взяла конверт. На нем был знакомый угловатый почерк деда.
— Что касается компании, — продолжил Марк, засовывая руки в карманы брюк. — У вас отличная команда топ-менеджеров. А я назначен вашим личным советником. Если, конечно, вы не решите меня уволить.
Я подняла на него глаза. В его взгляде читалась искренняя симпатия, которая заставила мои щеки снова вспыхнуть, но на этот раз не от стыда.
— Я не собираюсь вас увольнять, Марк, — тихо ответила я.
— Вот и отлично. Потому что нам предстоит много работы. Но это завтра. А сегодня… — он окинул меня взглядом. — Сегодня вам стоит выпить горячего чая и отдохнуть. Кстати, мне всегда нравился синий цвет. Он подчеркивает ваши глаза.
Я неуверенно улыбнулась. Насмешки над моим платьем, над моей жизнью и моим прошлым остались там, за тяжелыми дубовыми дверями. Впереди была неизвестность, огромная ответственность и новая жизнь.
Я опустила взгляд на конверт, затем снова посмотрела на Марка. Дождь за окном начал стихать, и сквозь свинцовые тучи пробился первый робкий луч солнца, золотя мокрый парк.
— Пойдемте на кухню, Марк, — сказала я, чувствуя, как на душе становится удивительно легко. — Нина Васильевна печет потрясающий яблочный пирог. Думаю, сейчас самое время.
Он улыбнулся в ответ, предлагая мне локоть. И я приняла его, делая свой первый шаг в качестве хозяйки этого дома. Шаг в свою новую, счастливую историю.
