Зорин остаётся в Петровске. Он снимает комнату у той же вдовы, что и Марья Игнатьевна, и пытается начать новую жизнь — присматривает небольшое кожевенное дело, помогает ей печь пряники. Но совместный быт оказывается труднее, чем они думали: мешают привычки, обиды прошлого, страх, что счастье непрочно. Марья Игнатьевна то и дело плачет, боится, что он уйдёт, жалеет о том, что не прогнала его в первый же день. Зорин терпит, но и сам сомневается — не ошибся ли он, разрушив прежнюю жизнь ради тихой, бедной и неизвестной. В конце главы они впервые ссорятся серьёзно, и ночью он уходит на улицу, а она сидит у окна и не зовёт его назад.
Первые дни в Петровске показались Зорину похожими на долгий, тягучий сон, в котором всё было не так, как наяву, но при этом удивительно настоящим. Он проснулся наутро после своего приезда в каморке Марьи Игнатьевны — она постелила ему на лавке, сама спала на сундуке, подложив под голову узелок с одеждой. В комнате было свежо, пахло мятой и мокрым снегом за окном. Он сел, посмотрел на неё — она ещё спала, свернувшись калачиком, и лицо её во сне было молодым, беззащитным, без тех морщин, которые проступали днём.
— Маша, — позвал он тихо. — Просыпайся.
Она открыла глаза, увидела его и сперва испугалась — будто забыла, что он здесь. Потом улыбнулась, смущённо, виновато, и села, поправляя волосы.
— Вот и утро, — сказала она. — Я тебе самовар поставлю.
Он пил чай, глядя на неё, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он был купцом, имел дом, завод, имя — и был несчастлив. А теперь он сидит в бедной каморке, пьёт чай из жестяной кружки, и ему хорошо. Или кажется, что хорошо.
На второй день он снял комнату у той же вдовы — рядом с Машей, через стенку. Старуха взяла недорого, потому что Зорин заплатил за месяц вперёд и пообещал помочь с дровами. Комната была маленькая, с одним окном, с железной кроватью и старым комодом. Но Зорину она показалась дворцом — после заводской сторожки всё было в радость.
Он начал устраиваться. Объехал город, присмотрел небольшой кожевенный заводик — один купец разорился и продавал дело за полцены. Зорин поговорил с хозяином, осмотрел оборудование, покачал головой: «Старьё, но работать можно». Денег у него оставалось на то, чтобы купить заведение и на первое время свести концы с концами. Он решил рискнуть.
— Куплю, — сказал он Марье Игнатьевне вечером. — Буду кожу выделывать. Небогато, но на хлеб хватит. И тебе помогу.
— Не надо мне помогать, — ответила она, помешивая тесто в квашне. — Я сама привыкла.
— А я привык помогать, — сказал он и поцеловал её в висок. Она не отстранилась, но и не улыбнулась — только вздохнула.
Совместная жизнь оказалась труднее, чем он представлял. Не потому, что они не ладили — напротив, они почти не ссорились. Но Марья Игнатьевна была молчаливой, скрытной, и часто, когда он входил к ней в комнату, заставал её за каким-нибудь занятием — она стирала, пекла, перебирала крупу, — но лицо у неё было неспокойное, точно она всё время ждала чего-то плохого. Иногда, по ночам, он слышал, как она плачет за стеной — тихо, в подушку, чтобы он не услышал. Он вставал, стучался, она отвечала: «Ничего, Петя, ничего. Спи». И он уходил, не зная, что делать.
Ему самому было нелегко. Он привык к простору, к делу, к шуму и беготне. А здесь — тишина, снег, однообразные дни. Он вставал, пил чай, шёл на заводик — работать с двумя наёмными мастерами, учиться заново ремеслу, которое когда-то знал лучше всех. Возвращался усталый, пахнущий квасцами и дёгтем, а она встречала его щами или картошкой, и они ужинали молча. Он пробовал заводить разговоры — о том, что было, о том, что будет, — но она отвечала коротко, как бы боясь, что лишнее слово разрушит их хрупкий мир.
Однажды, через две недели, он не выдержал.
— Маша, — сказал он, отодвигая тарелку. — Ты боишься меня?
Она подняла глаза, удивлённо.
— С чего ты взял?
— Ты молчишь всё время. Ты плачешь по ночам. Ты не радуешься ничему. Я для чего приехал? Чтобы ты опять мучилась?
Она опустила глаза, долго молчала, потом заговорила тихо, с запинкой:
— Я не боюсь тебя, Петя. Я боюсь, что ты уйдёшь. Что одумаешься, поймёшь, что ошибся, и уедешь обратно в Сосновск. И я останусь одна — опять, как тогда, после ярмарки. Только теперь ещё больнее будет.
— Не уйду я, — сказал Зорин, беря её за руку. — Я тебе сказал — ты одна. Или никто.
— А разве так бывает? — спросила она, и в голосе её прозвучала такая тоска, что у него защемило сердце. — Разве можно любить одного человека двадцать пять лет, а потом жить с ним, как ни в чём не бывало? Я не знаю, как это. Я забыла, как это — когда ты рядом. Я привыкла, что тебя нет.
Он не знал, что ответить. Только держал её руку и чувствовал, как она дрожит.
В конце февраля случилась первая серьёзная ссора. Приехал из Сосновска знакомый купец — старый друг Зорина, который искал его по делу о поставках кожи. Увидел Зорина в Петровске, в бедной комнате, с Марьей Игнатьевной, покачал головой и сказал прямо, при ней:
— Пётр, ты с ума сошёл. Ради чего ты всё бросил? Ради этой… — он кивнул на Марью Игнатьевну, — бабы? Ты был уважаемый человек, а теперь — кто ты? Бродяга.
Зорин побледнел, велел купцу уйти вон, но было поздно. Марья Игнатьевна всё слышала. Она не заплакала, не закричала — только вышла из комнаты, заперлась у себя и не открывала до вечера. Зорин стучался, уговаривал, просил прощения — она молчала. Потом, под вечер, вышла, бледная, с красными глазами, и сказала:
— Он прав. Ты погубил себя из-за меня. И я тебе этого никогда не прощу.
— Не надо мне прощать, — сказал Зорин. — Я сам выбрал. Не ты меня тянула, не ты звала. Я сам пришёл.
— Уходи, — сказала она. — Уходи сейчас, пока я не наговорила лишнего.
Он не ушёл. Стоял в коридоре, у её двери, и ждал. А она сидела на своей кровати, уронив голову на руки, и не двигалась. Так они прождали друг друга до полуночи — он за дверью, она за стеной. Потом дверь отворилась, и она сказала:
— Иди спать, Петя. Завтра поговорим.
Он пошёл к себе, не раздеваясь, лёг на кровать и долго лежал, глядя в потолок. За стеной было тихо — она не плакала, не вздыхала. Просто молчала. И это молчание было тяжелее любых слёз.
Под утро он всё-таки встал, оделся, вышел на улицу. Мороз ослаб, снег таял, с крыш капало — начиналась весенняя капель. Он прошёлся по пустынным улочкам, заглянул на свой заводик — там было темно и пусто. Потом вернулся к дому, сел на завалинку и закурил.
Он думал о том, правильно ли поступил. Стоило ли всё это того? Развод, позор, бедность, эти ночные ссоры, её страх, его неуверенность. Может быть, купец был прав? Может, он действительно сошёл с ума и ему надо вернуться, просить прощения у Марфы Тихоновны, у сына, занять своё место — пусть не любимое, но привычное?
Но он тут же отогнал эту мысль. Потому что, если убрать все эти трудности, оставалось главное: когда он смотрел на Марью Игнатьевну, он чувствовал себя живым. А когда не смотрел — пустым. И это чувство нельзя было купить ни за какие деньги, ни за какой уют.
В окне её комнаты зажёгся свет. Она встала. Он увидел её силуэт — она подошла к окну, замерла, глядя на улицу. Увидела его, сидящего на завалинке, и вздрогнула. Потом открыла форточку и сказала:
— Пётр, иди в дом. Простынешь.
— А ты? — спросил он.
— И я иду.
Он поднялся, отряхнул шинель и пошёл к крыльцу. Она встретила его в сенях, взяла за руку — холодную, красную, — и прижала к своей щеке.
— Прости меня, — сказала она. — Я дура. Я не умею быть счастливой. Всю жизнь ждала — и разучилась.
— Ничего, — ответил он. — Научимся.
Они вошли в дом, сели пить чай. Самовар шипел, за окном светало, и где-то далеко запел петух — первый, робкий, ещё весенний. Зорин держал её руку в своей и смотрел, как за окном розовеет небо.
«Может, и вправду научимся, — подумал он. — Может, сможем». Но уверенности в этом у него не было. Была только надежда — слабая, как тот утренний свет, который едва пробивался сквозь низкие тучи. И этой надежды он держался, как держатся за соломинку в половодье, когда вокруг — вода, а впереди — берег, но какой, неизвестно.
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :