Серёга Каракчиев решил купить машину в середине июня.
Не мопед. Не мотоцикл. Машину. Hyundai Tucson, две тысячи пятого года, серебристый. Он увидел его на сайте «Авито» — кто-то продавал в Сыктывкаре за сто двадцать тысяч. Фотографии были мутные, но Серёга разглядел всё: чуть облезлый капот, трещину на заднем бампере, потёртый салон. И цену. Сто двадцать тысяч — это было как космос. Но он решил.
Ему было пятнадцать.
— Ты дурак, что ли? — сказал отец, когда Серёга объявил о плане за ужином. — Какая машина? Тебе ещё прав не дают. Ты на велике-то ездить нормально не умеешь, позавчера в крапиву улетел.
— Я заработаю, — сказал Серёга.
— Чем? Грибами? — отец хмыкнул и посмотрел на мать, ища поддержки. Мать молчала.
— Да. Грибами и ягодами. Я всё посчитал.
Он действительно посчитал. В тетрадке по алгебре, на последней странице, были столбики цифр. Лисички — двести пятьдесят рублей килограмм. Белые — шестьсот, если крупные. Черника — триста. Морошка — четыреста, но её мало. Если сдавать каждый день, с июня по август, выходит примерно девяносто дней. Делим сто двадцать тысяч на девяносто — получается тысяча триста тридцать три рубля в день. Это реально.
Отец покрутил пальцем у виска:
— Ты хоть знаешь, что такое сто двадцать тысяч? Это я за три месяца зарабатываю. На лесопилке. Каждый день с семи до шести. А ты хочешь — грибами?
— Грибами, — упрямо повторил Серёга.
— Ну-ну, — сказал отец. — Валяй. К осени поговорим.
И уткнулся в телевизор. Там шёл какой-то сериал про бандитов. Серёга вышел из-за стола и пошёл в свою комнату. Достал тетрадку, пересчитал всё заново. Ошибок не было. Тысяча триста тридцать три рубля в день. Реально.
Деревня называлась Пожег. Дворов пятьдесят, школа-девятилетка, магазин-вагончик. До райцентра — сорок километров по грейдеру, до Сыктывкара — сто восемьдесят. Глухомань, как говорил отец. «Тут даже медведи с тоски дохнут».
Но Серёга знал: вокруг Пожега — лучшие грибные и ягодные места во всей республике. Старые вырубки, где лисички лезут так, что ступить некуда. Болота с морошкой. Черничные склоны вдоль реки. Всё это росло, зрело, ждало. Надо было только брать.
Он встал в пять утра первого дня. Мать ещё спала, отец храпел. Серёга тихо оделся, взял два ведра, нож, накомарник — и вышел.
Утро было холодное, росистое. Туман висел над рекой, как простыня. Серёга пошёл к старой вырубке — три километра через лес. Комары вились тучей, но в накомарнике было терпимо.
Лисички он нашёл сразу. Они торчали изо мха ярко-жёлтыми ушами — целая семейка. Потом ещё. И ещё. Через час одно ведро было полное. Через два — второе.
Он вернулся домой к девяти, когда отец только уходил на лесопилку.
— Ну что, грибник? — усмехнулся отец, увидев вёдра. — Много накосил?
— Двенадцать кило, — сказал Серёга. — Лисички.
Отец остановился.
— Сколько?
— Двенадцать. Если сдать по двести пятьдесят — это три тысячи.
Отец ничего не сказал. Посмотрел на вёдра, на Серёгу, на вёдра опять. Потом хмыкнул — уже по-другому, не насмешливо, а задумчиво — и пошёл на работу.
Заготовитель жил в соседней деревне, в семи километрах. Звали его дядя Толя — толстый, потный мужик с золотой цепью на шее. У него был старый рефрижератор и весы с гирями. Он скупал у населения грибы-ягоды и отправлял в город — там, говорили, он сдавал втрое дороже.
Серёга прикатил на велосипеде с двумя вёдрами на руле. Дядя Толя вышел из вагончика, прищурился:
— Это чё, твоё, что ли?
— Моё.
— Сам собрал?
— Сам.
— А тебе сколько лет-то?
— Пятнадцать.
Дядя Толя переглянулся с каким-то мужиком, сидевшим на корточках у вагончика, и загоготал:
— Слышь, Колян! Пацану пятнадцать, а он уже грибы таскает! Молодец! Давай-ка, взвесим.
Взвесили. Одиннадцать семьсот — усохли немного в дороге. Дядя Толя долго щурился на весы, потом сказал:
— По двести дам. Рынок упал.
— Вы вчера говорили — двести пятьдесят, — тихо сказал Серёга.
— Вчера было вчера. Сегодня — двести. Бери или катись.
Серёга взял. Две тысячи триста сорок рублей. Дядя Толя вытащил из кармана потёртый кошелёк, отсчитал купюры — мятые, засаленные. Серёга аккуратно сложил их вчетверо и убрал в нагрудный карман рубашки. Поближе к сердцу.
— Завтра приедешь? — спросил дядя Толя с ухмылкой.
— Приеду.
И поехал домой. Комары били в лицо. Пот заливал глаза. Ноги гудели. Но в кармане, у самого сердца, лежали первые деньги. Его деньги. Две тысячи триста сорок рублей. План работал.
Июнь прошёл как в тумане. Серёга вставал в пять. Возвращался к девяти. Сдавал. Опять шёл в лес. Возвращался к вечеру с третьим ведром. Спать ложился в десять — и проваливался, как в яму, без снов.
Руки покрылись цыпками от сырости. Лицо обгорело и облезло. Спина болела — попробуй-ка потаскай вёдра по бездорожью. Но он шёл.
В июле пошла черника. Серёга переключился на неё. Черника — мелкая, зараза, её собирать — ад. Сидишь на корточках, обираешь каждую веточку, комары жрут, мошка в глаза лезет. За день — ведро, максимум полтора. Но цена держалась.
Серёга придумал комбайн — из проволоки и старой пластиковой бутылки. С ним дело пошло быстрее: проводишь по кусту, ягода ссыпается в бутылку, листья отсеиваются. Отец, увидев эту конструкцию, долго крутил в руках, потом сказал:
— Голова у тебя варит. Жаль, что дурная.
— Почему дурная?
— Потому что на машину копишь. Машина — это дырка для денег. Бензин, запчасти, резина. Ты её купишь и что? Стоять будет? Ездить не имеешь права.
— Вырасту — буду.
— Вырасти сначала. А пока — лучше бы матери помог. Видишь, сарай покосился.
Сарай действительно покосился. И крыльцо скрипело. И забор местами упал. Отец всё собирался починить — и не чинил. С лесопилки приходил уставший, выпивал бутылку пива и садился к телевизору.
— Я куплю машину, — сказал Серёга. — А потом заработаю на сарай. И на крыльцо. И на забор.
— Флаг в руки, — буркнул отец.
В конце июля случилась белая ночь. Вернее, чёрная.
Серёга, как всегда, пошёл сдавать ягоду дяде Толе. Тот встретил его непривычно хмуро:
— Не беру сегодня.
— Как — не берёте?
— А так. Машина сломалась. Рефрижератор не работает. Всё скиснет. Вези в район.
До района — сорок километров. На велике с двумя вёдрами черники. По грейдеру, где грузовики, пыль, жара тридцать градусов.
— Когда почините? — спросил Серёга, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Не знаю. Может, через неделю. Может, через две.
Неделю ягода не пролежит. Две — тем более. Серёга посмотрел на свои вёдра — по десять кило в каждом. Двадцать кило черники. Шесть тысяч рублей. Месяц работы.
И он поехал в район.
Это была дорога. Грейдер петлял через леса и болота. Грузовики обдавали пылью так, что ничего не видно. Солнце палило. Серёга крутил педали, и слёзы текли по щекам — не от жалости к себе, а от пыли, просто от пыли. Ягода в вёдрах грелась, пускала сок. Он гнал, как мог.
Через четыре часа он был в райцентре. Заготовитель — другой, городской, в чистом фартуке — посмотрел на ягоду, поморщился:
— Мятая. Сок дала. Возьму по двести.
— Она же свежая...
— Свежая, но мятая. Двести — или вези обратно.
Серёга сдал за двести. Четыре тысячи. На две меньше, чем планировал. Вышел из приёмного пункта, сел на велик и разревелся. Всерьёз, взахлёб, по-детски. Какая-то тётка подошла, спросила — что случилось? Он мотнул головой, вытер лицо рукавом и поехал обратно. Ещё четыре часа по грейдеру.
Дома упал на кровать и лежал, глядя в потолок. В тетрадке перечеркнул плановую сумму и написал реальную — в столбике образовалась дыра. Но в конце была графа «Итого накоплено». Он пересчитал — сорок семь тысяч триста. Почти половина.
— Ничего, — сказал он вслух. — Догоним.
И уснул, не раздеваясь.
Август — время белых грибов и морошки. Белые — это премиум. Шестьсот рублей кило. Но их ещё найти надо.
Серёга знал места. Дед когда-то показывал — на дальнем болоте, за Лысым ручьём. Туда никто не ходил — далеко, семь километров в один конец. Но там росли боровики — чистые, ядрёные, с толстой ножкой и коричневой шляпкой. Ресторанный товар.
Он уходил затемно и возвращался затемно. Мать молча смотрела, как он утром натягивает резиновые сапоги, и только вздыхала.
— Может, хватит? — сказала она однажды. — Смотреть на тебя страшно. Один нос остался.
— Я норму знаю, мам, — ответил Серёга. — Ещё немного.
Норма — это когда с ног не падаешь. Он не падал. Шёл.
В середине августа он нашёл морошковое поле. Морошка — редкая ягода, капризная, растёт на болотах. Но если нашёл — считай, джекпот. Серёга наткнулся на это поле случайно — шёл за грибами, свернул не туда и обмер. Вся кочка была усыпана оранжевыми шапочками — спелыми, полупрозрачными, светящимися на солнце.
Он собирал, стоя по колено в ледяной воде. Ноги онемели через полчаса и перестали чувствоваться. Он не замечал. Перед ним были не ягоды — перед ним был капот серебристого Tucson'а, сияющий на солнце.
В тот день он сдал морошки на восемь тысяч. Дядя Толя, к тому времени починивший рефрижератор, даже присвистнул:
— Ты, Серёга, псих. В хорошем смысле. Но псих.
Серёга улыбнулся — впервые за долгое время.
К концу августа в тетрадке стояла цифра: сто девятнадцать тысяч четыреста пятьдесят.
Не хватало пятьсот пятьдесят рублей.
Серёга пересчитал. Ещё раз. И ещё. Сто девятнадцать четыреста пятьдесят. До ста двадцати — пятьсот пятьдесят.
Был последний день августа. Завтра — первое сентября, школа. Грибы ещё были, но мало. Ягода почти отошла. Он пошёл в лес просто так, без плана, и нашёл последний белый гриб. Один. Крупный, граммов на восемьсот. И ещё горсть лисичек.
Сдал. Пятьсот шестьдесят рублей.
Итого: сто двадцать тысяч десять рублей.
Серёга закрыл тетрадку, положил ручку и долго сидел, глядя в стену. Потом встал, подошёл к отцу — тот, как обычно, смотрел телевизор — и сказал:
— Пап. Я накопил. Поехали завтра в город. За машиной.
Отец медленно повернул голову. Долго смотрел на Серёгу. Потом на мать — та стояла в дверях кухни, вытирала руки полотенцем.
— Ты серьёзно? — спросил отец.
— Да.
— Покажи.
Серёга принёс коробку из-под обуви. Там лежали деньги — мятые купюры по двести, по пятьсот, по тысяче. Он снимал их с карты и складывал. Всё лето. Каждый день.
Отец пересчитал. Медленно, шевеля губами. Потом откинулся на спинку дивана и сказал:
— Ну, Серёга... Ну ты даёшь.
И в голосе его было что-то, чего Серёга никогда раньше не слышал. Не гордость — до неё ещё далеко. Но удивление. Глубокое, честное удивление взрослого мужика, который вдруг понял, что его сын — не пацан уже. Совсем не пацан.
В город поехали на отцовском «уазике» — старом, дребезжащем, с дырой в днище. Отец был за рулём, Серёга — рядом, с коробкой денег на коленях. Всю дорогу молчали.
Продавец — молодой парень с татуировками на шее — ждал их на парковке у торгового центра. Hyundai Tucson стоял тут же — серебристый, чуть облезлый, именно такой, как на фото.
— Сто двадцать, как договаривались, — сказал продавец нервно. — Но если передумаете...
— Не передумаем, — сказал Серёга.
Он открыл коробку. Продавец уставился на груду мятых купюр и медленно перевёл взгляд на Серёгу:
— Ты чё, банк ограбил?
— Грибы собирал, — сказал Серёга. — Всё лето.
Парень с татуировками засмеялся — не обидно, а как-то восхищённо. Пересчитал деньги. Переписал договор. Дал ключи.
— Твоя, — сказал он. — Катайся.
Серёга взял ключи — простые, потёртые, с брелоком в виде футбольного мячика. И сел за руль. Отец сел рядом. Ехать должен был, конечно, отец — у Серёги прав нет, — но минуту они просто сидели в салоне и смотрели на руль, на панель, на дорогу перед собой.
— Ну что, — сказал отец, — добился?
— Добился, — сказал Серёга.
— А дальше что?
— А дальше — сарай. Крыльцо. Забор. И права, когда исполнится шестнадцать. — Он помолчал. — А потом — всё остальное.
Отец хмыкнул. Завёл мотор. Tucson мягко, почти неслышно тронулся с места.
— Ты, главное, не зарывайся, — сказал отец. — Жизнь — она длинная. И не всегда грибы.
— Знаю, — сказал Серёга. — Но я добьюсь. Своим трудом. Всего, что захочу.
Он смотрел в окно на убегающий назад город и верил в это так же твёрдо, как верил всё лето. Верил, что человек может всё. Если не боится. Если встаёт в пять утра. Если идёт, когда уже нет сил. Если не слушает тех, кто говорит «не получится».
Впереди была школа, осень, зима. А потом — новая весна. И он знал: когда новая весна придёт, он опять встанет в пять утра и пойдёт. И добьётся. Потому что он уже сделал это однажды.
И машина, серебристая, чуть облезлая, с трещиной на заднем бампере, мягко катила через город, увозя его домой.