Если перечислять советские телефильмы, которые смотришь и сейчас — просто потому что не можешь остановиться, — «Безымянная звезда» окажется в первой пятёрке. Игорь Костолевский в роли тихого провинциального идеалиста. Анастасия Вертинская в роли женщины, которая словно из другого измерения. Финал, после которого ничего не хочется говорить.
Режиссёр этой картины — Михаил Козаков. И то, каких усилий ему стоило довести её до экрана, почти никто не знает. Как и то, что один человек из советского телевизионного начальства остался у него в памяти навсегда — в самом нехорошем смысле.
Откуда взялась история
В основе — пьеса румынского автора. Михаил Себастьян — это псевдоним, настоящее имя писателя Иосиф Хехт. В советском театре его знали хорошо: Товстоногов ставил в БДТ ещё в пятидесятые, МХАТ тоже не обходил стороной. Сюжет держится на одной ситуации: в захолустном городке вынуждена задержаться случайная гостья, между ней и местным учителем-фантазёром вспыхивает что-то настоящее, но за женщиной приезжает состоятельный мужчина из Бухареста — и она уходит с ним.
Именно этот финал оказался неудобным.
---
Человек, который говорил «нет»
Энвер Мамедов с 1962 по 1985 год занимал должность первого заместителя председателя Гостелерадио СССР. Двадцать три года на одном посту — это уже само по себе характеристика. В его руках было право пропустить проект или тихо его похоронить. Без объяснений.
Биография Мамедова выглядит нестандартно для советского чиновника: Баку, война, Нюрнбергский процесс в роли военного переводчика, несколько иностранных языков. Человеком он считался образованным.
Козакову, когда тот пришёл с идеей про «Безымянную звезду», Мамедов отказал. Режиссёр полагал, что причина — в развязке пьесы: героиня предпочитает богача романтику, а советская идеология подобного выбора не приветствовала.
Что Козаков написал в мемуарах
Прошли годы, вышла книга воспоминаний «Встречи и расставания» — и встреча с Мамедовым в ней описана с такой детальностью и такой интонацией, что больше напоминает литературный портрет, чем документальный отчёт.
Козаков живописал кресло, позу, ноги на столе — «на американский манер». Писал, что коньяк чиновник употреблял в неумеренных количествах, а помимо этого — «сидел на игле», и весь коридор телевидения об этом знал. Назвал его «генерал-полковником КГБ» — звание, которое по советской табели о рангах соответствовало бы позиции едва ли не второго человека в органах госбезопасности страны. Очевидное преувеличение.
Те, кто общался с Мамедовым напрямую, рисовали другой образ. Выпивал — не отрицали. Но ни о наркотиках, ни о разрушительном алкоголизме никто не говорил. К тому же есть весомый контраргумент: Мамедов дожил до ста лет — родился в 1923-м, умер в 2023-м. Его сын впоследствии стал заместителем главы МИД и послом в Канаде. Семья, карьера, долголетие — мало вяжется с портретом, нарисованным Козаковым.
Где логика даёт трещину
Фильм в итоге вышел. Производство — Свердловская киностудия, год съёмок — 1978-й, премьера на Первой программе — февраль 1979-го. Заказчиком выступило то самое Гостелерадио.
И это при том, что Мамедов никуда не делся: в своём кресле он просидел до 1985 года. Получается, что либо запрет был негласным и его кто-то обошёл, либо позиция чиновника со временем изменилась, либо история с отказом была не такой однозначной, как её вспоминал Козаков. Сам режиссёр этот вопрос в мемуарах аккуратно обходит.
Зрители тогда картину приняли хорошо — и с тех пор её не забыли.
Откуда берётся такая память
Козаков начал добиваться этой постановки в конце шестидесятых. Почти десять лет — отказы, молчание, ожидание. Потом всё получилось, и получилось именно так, как он хотел. Но то, что накопилось за эти годы, никуда не исчезло.
Борис Павленок, долгое время занимавший должность заместителя председателя Госкино, однажды сформулировал наблюдение, которое звучит жёстко, но точно: среди самых злопамятных людей, каких ему доводилось встречать, были профессиональные гуманисты — писатели, художники, люди кино.
Козаков в этот портрет вписывался идеально. Человек тонкий, уязвимый, резкий на язык и с долгой памятью на обиды — и одновременно настоящий мастер. Одно другому не противоречило.
Мамедов прожил сто лет и мемуаров не оставил. Козаков не дотянул до семидесяти четырёх — и написал всё, что считал нужным.
Чья версия ближе к правде — сказать невозможно.