Пацан, 25 лет, особенности развития. Вышел — и как сквозь землю. Ни камеры не поймали, ни бабка с лавочки не вспомнила.
Мать не спит. Она сама шныряет по подвалам, чуть ли не в коллекторы лезет. На глазах у нас засыпает стоя и просыпается в крике.
Мы оконтуриваем воду, чешем дворами, изучаем каждый куст. Город ориентировками заклеен до состояния «если ты собака, и на тебе нет орки — ты как оказался в этой богом забытой дыре?».
Про пацана я знаю всё: от размера кроссовок до того, ел ли он в детстве варёный лук. (Ответ: нет, плевался.)
Первая ночь — пусто. Вторая — глухо.
Штаб развёрнут прямо у дома. Карты местности в пяти вариантах, сигареты, кофе, нервы. Сидим, молчим. Я просто поднимаю глаза на подъезд, чтоб не задремать.
И вижу.
На лавочке сидит.
Он.
Подхожу.
— Ты где был, солнышко?..
— Гулял. Потом к бабушке пошёл. Пирожки ел.
— Какой бабушке?!
— Ну… я не знаю…
Выясняется: какая-то сердобольная старушка увидела, как по району шатается великовозрастный лось с лицом «я потерялся». Утащила его к себе. На пирожки. Постирала ему майку, накормила, уложила. Сидит он у неё, балдеет.
Потом — бах! — она в магазине на доске видит его фотку. Испугалась, дала ему денег на автобус и выгнала.
Как он добрался обратно — вообще загадка. Автобусами он не пользовался никогда. В принципе.
А он пришёл. Сел. Смотрит на нас, как будто это мы потерялись.
Живой. Целый. Сытый.
Бабку для профилактической беседы найти не удалось. Хотя очень хотелось. Обнять, блин.