Марина вошла в квартиру в половине двенадцатого.
Сумка съехала с плеча ещё в прихожей — та самая, тяжёлая, с папками, которую она таскала каждый день уже третий год подряд. Поставила её к стене, не глядя. Расстегнула молнию на сапогах, левый снялся легко, правый — как всегда — прихватил носок, и она потянула его обратно, стоя на одной ноге и придерживаясь за косяк.
В квартире было тихо. Не та тишина, когда человек спит, — другая. Насторожённая.
Марина прошла на кухню, налила воды прямо из-под крана. Выпила стоя. Поставила стакан на мокрую столешницу.
Из коридора был виден свет — тонкая полоска под дверью спальни. Сергей оставлял её всегда, когда ложился раньше. Чтобы она не спотыкалась.
Она толкнула дверь.
Первое, что она увидела, — волосы. Светлые, почти белые, рассыпанные по подушке — по его подушке, с правой стороны. Потом — плечо. Открытое. Кружево пеньюара, розоватое, почти телесное в полумраке ночника.
Марина стояла в дверях и смотрела.
Женщина на кровати не спала. Или только что проснулась — она приподнялась на локте и смотрела на Марину без особого испуга. Скорее с любопытством.
— Вы Марина? — спросила она.
Голос был низкий, немного хриплый. Не молодой.
Марина не ответила сразу. Она посмотрела на вторую подушку — смятую, но пустую. Потом на стул в углу, где обычно лежали Серёжины вещи. Брюки были там. И рубашка.
— Где Сергей? — спросила она.
— На кухне, наверное. — Женщина села, поправила бретельку. — Он пошёл воды принести.
Марина отступила от двери и пошла обратно на кухню.
Сергей стоял у холодильника. В руках держал стакан — точно такой же, из которого она только что пила. Он обернулся, когда она вошла, и лицо у него стало таким, каким она его давно не видела. Растерянным. Почти детским.
— Марин, — сказал он.
— Кто это?
Он поставил стакан на стол. Очень аккуратно, как будто боялся разбить.
— Это... Это Ольга.
— Я поняла, что не Дед Мороз. — Марина прошла к столу, села на табурет. — Кто такая Ольга?
Он молчал секунду. Потом сел напротив.
— Слушай, это не то, что ты думаешь.
— Хорошо, — сказала Марина. — Тогда объясни мне, что это.
— Она... у неё проблемы. Ей некуда было идти. Я не мог её оставить на улице.
— Она спит в нашей кровати, Серёжа. В пеньюаре. — Марина посмотрела на него. — Откуда пеньюар?
Он не ответил.
— Её вещи здесь?
— Да.
— Давно?
Пауза.
— С пятницы.
Марина медленно кивнула. Сегодня была среда.
— Значит, пока я была в командировке, — сказала она. — Пять дней.
— Марин, я тебе всё объясню.
— Сейчас не надо, — сказала она. — Сейчас я хочу чаю.
Она встала, налила воды в чайник, поставила на плиту. Достала из шкафа кружку — свою, с синей полосой, которую она привезла из Питера три года назад. Пакетик чая, ложку. Всё это она делала медленно и методично, и Сергей сидел за столом и молчал.
Из коридора послышались шаги. В дверях кухни появилась Ольга — уже в халате, наброшенном поверх пеньюара. Халат был Серёжин, махровый, синий. Марина его узнала.
— Я, наверное, мешаю, — сказала Ольга.
— Садитесь, — сказала Марина. — Чай будете?
Ольга посмотрела на неё с тем же выражением — внимательным, почти оценивающим.
— Буду. Спасибо.
Она села на третий табурет, тот, что стоял у окна. Сложила руки на коленях.
Марина поставила перед ней кружку. Потом налила себе. Села.
Они помолчали втроём.
— Расскажите мне, — сказала Марина наконец. — Вы. С вашей стороны.
Ольга посмотрела на Сергея. Тот смотрел в стол.
— Мы работаем вместе, — сказала Ольга. — Я в его отделе. Три года уже.
— Три года, — повторила Марина.
— Да. — Ольга обхватила кружку двумя руками. — У меня был муж. Мы развелись два месяца назад. Квартира была его. Я сняла комнату, но хозяйка попросила съехать неожиданно — сказала, что племянник приедет. В пятницу я узнала об этом в обед. Не знала, куда идти.
— И позвонили Сергею.
— Да.
— Он предложил переехать к нам.
Ольга чуть помедлила.
— Он сказал, что вы в командировке. Что это на несколько дней, пока он не поможет мне найти что-нибудь.
Марина посмотрела на Сергея.
— Это правда? — спросила она.
— Марин...
— Это правда?
— Да. Примерно так.
— Примерно, — повторила она. — А непримерно?
Он поднял глаза.
— Я не знал, как тебе сказать. Хотел сначала разобраться с жильём для неё, а потом уже...
— А потом я бы вернулась и не нашла никого?
— Да.
Марина отпила чай. Он был горячий, почти обжигающий. Она поставила кружку.
— Вы, — обратилась она к Ольге, — знали, что он не собирался мне говорить?
Ольга помолчала.
— Я догадывалась.
— И вас это устраивало.
— Нет, — сказала Ольга. — Не устраивало. Но я... у меня не было выбора. Или мне так казалось.
— Выбор есть всегда, — сказала Марина.
— Да, — согласилась Ольга. — Наверное.
Они снова помолчали. За окном проехала машина — свет фар скользнул по потолку и пропал.
— У вас есть работа, — сказала Марина. — Значит, есть зарплата. Гостиница — не проблема на несколько дней.
— Я предложил ей остаться здесь, — сказал Сергей. — Это моё решение.
— Это наша квартира, Серёжа. — Марина посмотрела на него. — Или ты забыл?
Он не ответил.
— Ипотека оформлена на нас двоих, — сказала она ровно. — Я плачу ровно половину каждый месяц. Поэтому это наша квартира. И решения о том, кто здесь живёт, мы должны принимать вместе. Ты со мной согласен?
— Согласен, — сказал он тихо.
— Хорошо. — Марина встала, отнесла кружку в раковину. — Ольга, у вас есть завтра время?
— Да, — сказала та осторожно.
— Завтра с утра займитесь квартирой. Я вам скину несколько сайтов — там можно найти комнату за разумные деньги. Если не получится быстро, через два дня — гостиница. Это не обсуждается. Договорились?
Ольга смотрела на неё.
— Договорились, — сказала она наконец.
— Хорошо.
Марина взяла сумку из прихожей, прошла в спальню. Достала смену одежды, полотенце. Вернулась в коридор.
— Я в душе, — сказала она Сергею, который стоял в дверях кухни и смотрел на неё. — Ты в кабинете. Диван там раскладывается, ты знаешь.
— Марин, подожди.
— Завтра, Серёжа.
Она закрыла за собой дверь ванной.
Постояла секунду, прислонившись спиной к холодному кафелю. За стеной было тихо. Потом — шаги. Он ушёл в кабинет.
Марина открыла кран и встала под горячую воду.
***
Утром она проснулась в шесть, как всегда.
Кровать была её одной. Она переменила постельное бельё поздно ночью, уже после душа, аккуратно сложив использованное в корзину. Ольга ночевала на диване в гостиной — Марина слышала, как та устраивалась там, пока стояла в темноте у окна спальни.
На кухне она поставила кофе. Достала хлеб, масло, поставила на стол. Подумала и поставила три тарелки.
Ольга появилась в семь. Без пеньюара — в джинсах и свитере. Волосы убраны. Без него она выглядела иначе: усталее, немного затравленно.
— Доброе утро, — сказала Марина.
— Доброе. — Ольга остановилась в дверях. — Вы здесь завтракаете?
— Садитесь.
Она налила ей кофе. Ольга села, обхватила кружку. Руки у неё были маленькие, пальцы без колец — на безымянном осталась едва заметная бороздка.
— Я нашла три варианта, — сказала Ольга, не поднимая глаз. — Вечером, ещё до сна. Две комнаты и одна однушка. Однушка дороговата, но я могу потянуть.
— Хорошо, — сказала Марина.
— Я позвоню сегодня в обед.
— Позвоните.
Они помолчали. Ольга взяла хлеб, намазала масло, положила обратно, не откусив.
— Я хочу сказать... — начала она.
— Не нужно.
— Нет, нужно. — Ольга подняла голову. — Между нами ничего нет. Между мной и Сергеем. Я хочу, чтобы вы это знали. Он помог мне, потому что я... потому что я была в панике. Больше ничего.
Марина посмотрела на неё.
— Я вам верю, — сказала она.
— Правда?
— Правда. Это не меняет того, что произошло. Но я вам верю.
Ольга выдохнула. Почти незаметно — только плечи чуть опустились.
— Ему надо было сказать вам, — сказала она.
— Да. Надо было.
— Он боится вас расстраивать. Это видно.
— Я знаю, — сказала Марина. — Он боится этого с самого начала. Думает, что если скрыть — проблема исчезнет сама. Не исчезает.
Ольга кивнула медленно.
— Мой так же, — сказала она. — Мой бывший. Поэтому мы и развелись. — Она взяла хлеб, наконец откусила. — Понимаешь, не потому что он плохой человек. А потому что жить рядом с человеком, который не умеет говорить правду, — это очень устаёт.
— Да, — согласилась Марина. — Устаёт.
Они замолчали снова, но теперь это была другая тишина — спокойнее.
Сергей появился в половине восьмого. Остановился в дверях, увидел их обеих за столом.
— Садись, — сказала Марина. — Кофе стынет.
Он сел. Взял кружку. Посмотрел на Марину — она смотрела в окно.
— Я позвоню сегодня насчёт жилья, — сказал он Ольге.
— Я сама, — сказала та. — Не нужно.
— Я просто хотел помочь...
— Серёжа, — сказала Марина, не оборачиваясь. — Помолчи пока.
Он замолчал.
***
Ольга уехала в среду вечером.
Она нашла комнату — в хорошем районе, у пожилой женщины, которая сдавала с мебелью и предпочитала жиличек средних лет. Позвонила Марине в обед, как обещала, и коротко сказала: нашла, всё в порядке, спасибо.
Марина ответила: хорошо. И больше они не разговаривали.
Ольга собрала свои вещи — две сумки, небольшие. Сергей предложил отвезти. Марина слышала, как Ольга отказалась: сказала, что возьмёт такси.
Дверь закрылась.
Марина стояла на кухне и нарезала лук. Лук щипал глаза, и она щурилась, глядя в доску.
Сергей вернулся через несколько минут.
— Она уехала, — сказал он.
— Слышала.
Он прошёл к столу, сел. Смотрел, как она режет.
— Марин.
— Подожди. — Она убрала лук на сковородку, помыла руки, вытерла полотенцем. Потом повернулась к нему. — Ну?
— Я хочу объяснить.
— Объясняй.
Он потёр висок. У него была эта привычка — тереть висок, когда не знал, с чего начать.
— Когда она позвонила в пятницу, — сказал он, — я не сразу предложил квартиру. Сначала думал — гостиница, ещё что-нибудь. Но она... она плакала. Я не слышал, чтобы человек так плакал. Как будто земля уходит из-под ног. И я подумал — ты в командировке, она на несколько дней, никто не узнает...
— Никто не узнает, — повторила Марина.
— Я понимаю, как это звучит.
— Звучит честно, — сказала она. — Именно так ты и думал. Никто не узнает.
— Да. — Он посмотрел ей в глаза. — Именно так.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не придумываешь сейчас красивую версию.
Он помолчал.
— Ты злишься.
— Нет, — сказала Марина. — Не злюсь.
— Тогда что?
Она вернулась к плите, перемешала лук. Огонь был небольшой, лук начинал золотиться — она убавила ещё.
— Я устала, Серёжа, — сказала она. — Не от этого. Вернее, не только от этого. Я устала от того, что ты принимаешь решения, в которых я участвую, — не спрашивая меня. Это не первый раз.
— Я знаю.
— Ты помнишь историю с дачей?
Он поморщился.
— Помню.
— Ты продал её родителям своего друга, не сказав мне. Просто поставил перед фактом. Помнишь, что я сказала тогда?
— Что нельзя так делать.
— Что если это повторится — я уйду.
Тишина.
— Я помню, — сказал он тихо.
— Хорошо. — Марина сняла сковородку с огня. — Тогда ты знаешь, о чём я сейчас думаю.
Он встал. Подошёл к ней — остановился рядом, не прикасаясь.
— Не уходи, — сказал он.
— Я пока никуда не ухожу. — Она поставила сковородку обратно. — Я думаю. Это не одно и то же.
— Что тебе нужно, чтобы ты не ушла?
— Мне нужно понять, можешь ли ты измениться. — Она посмотрела на него. — Не обещать. Измениться. Это разные вещи.
— Я не знаю, — сказал он честно.
— Я знаю, что не знаешь. — Она взяла его за руку — просто взяла, без нажима. — Поэтому я и думаю.
Они постояли так минуту. На плите зашипело — она убрала руку, вернулась к готовке.
— Ты ела сегодня? — спросил он.
— В обед. Бутерброд.
— Садись. Я доделаю.
— Ты не умеешь.
— Научусь.
Марина посмотрела на него. Отступила от плиты.
— Там лук, курица в холодильнике, картошка. — Она села за стол. — Смотри, чтобы не пережарил.
— Не пережарю.
— В прошлый раз пережарил.
— В прошлый раз ты меня торопила.
— Я не торопила, я просто заходила проверять.
— Это называется торопить.
Она смотрела, как он достаёт курицу из холодильника, режет неловко, крупно — совсем не так, как она. Руки у него были большие, привычные к другому.
— Помельче, — сказала она.
— Не торопи.
— Я не тороплю. Я говорю по существу.
Он фыркнул. Что-то в этом звуке было обычное, давнее — из того времени, когда они ещё умели вот так разговаривать на кухне.
Марина облокотилась на стол.
— Серёжа, — сказала она.
— Что?
— Это не значит, что всё в порядке.
— Я понимаю.
— Мне нужно время.
— Сколько?
— Не знаю. — Она посмотрела на него. — Но я тебе скажу, когда пойму.
Он кивнул. Не спрашивал больше — это было хорошо.
Она смотрела, как он режет курицу. За окном темнело — ноябрь, рано. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, и слышно было, как кто-то идёт по лестнице. Чужие шаги, чужая жизнь.
— Лук снова пережаришь, — сказала она.
— Не пережарю.
— Убавь огонь.
— Марина.
— Убавь, говорю.
Он убавил — она видела по тому, как шипение стало тише. Помолчал, перемешал.
— Спасибо, что не выгнала её сразу, — сказал он не оборачиваясь.
— Ей было некуда идти.
— Всё равно. Ты могла.
— Могла, — согласилась она. — Но я не она.
Он оглянулся.
— Нет, — сказал он. — Ты не она.
Марина посмотрела на него — на его лицо в свете кухонной лампы, немного усталое, немного виноватое. Она знала это лицо десять лет. Знала, как оно выглядит утром, и в злости, и в растерянности, как сегодня ночью.
— Режь картошку, — сказала она.
— Уже режу.
— Неровно.
— Марина!
— Ну что — Марина. Смотри, что делаешь.
Он засмеялся — коротко, почти беззвучно. Она не засмеялась. Но что-то в груди слегка сдвинулось — не растаяло, нет, — просто немного сдвинулось.
Она встала, взяла у него нож.
— Дай сюда.
— Я сам.
— Дай, говорю. Вон там хлеб нарежь.
— Ты же не доверяешь мне ножи.
— Хлеб нарежешь как-нибудь.
Он взял хлебный нож. Начал резать.
Они стояли рядом у разделочных досок — она с картошкой, он с хлебом, — и за окном окончательно стемнело, и лампа над столом светила ровно, и пахло луком и чем-то горьковатым, самым обычным кухонным запахом.
Марина думала о том, что завтра надо позвонить на работу насчёт отчёта. И что в машине заканчивается бензин. И что она так и не поняла за эти сутки, как именно она себя чувствует, — потому что чувствовала всё одновременно и ничего в отдельности.
Картошка была готова через двадцать минут.
Они сели ужинать.
Он налил ей воды — без спроса, просто поставил стакан рядом с тарелкой. Она не сказала ничего. Взяла стакан, отпила.
— Вкусно? — спросил он.
Она попробовала.
— Лук пережарен, — сказала она.
— Господи, Марина.
— Я же говорила.
— Говорила.
— В следующий раз убавляй раньше.
— В следующий раз, — повторил он.
Она посмотрела на него. Он смотрел на неё — и в этом «в следующий раз» было что-то, что ни он, ни она не стали проговаривать вслух.
Марина опустила взгляд в тарелку.
— Картошка нормальная, — сказала она.
Это было всё, что она сказала.
Он кивнул и начал есть.
***
Ночью она долго не могла уснуть.
Лежала на своей стороне, смотрела в потолок. В квартире было тихо — из кабинета не доносилось ни звука. Она не слышала, спит он или нет.
Она думала об Ольге — о том, как та сидела на кухне, обхватив кружку руками. О бороздке на безымянном пальце. О том, как она сказала: «Я догадывалась». Не оправдывалась, не объясняла. Просто сказала как есть.
Марина думала о том, что этой женщине сейчас, наверное, одной в чужой комнате с чужой мебелью, и что это не лучшее место, чем та, из которой её выгнали. Просто другое.
Она думала о Сергее. О том, как он стоял с этим стаканом воды в руках — растерянный, виноватый. О том, что он не выдумывал красивой версии. Это что-то да значило.
Она думала о дом. О том, что квартира с ипотекой — это ещё не дом. И что дом — это не стены.
Она не знала, что будет дальше. Не знала, хватит ли ей того, что есть, или нет. Не знала, умеет ли он меняться — и умеет ли она прощать не однажды, а по-настоящему.
Не знала.
Это была честная мысль, и она с ней лежала до тех пор, пока не начало светать за шторами.
Потом закрыла глаза.
И уснула.
***
Следующие несколько дней были как вата.
Марина ходила на работу, возвращалась, готовила или разогревала — что было в холодильнике. Сергей приходил позже, иногда заходил на кухню, иногда нет. Они разговаривали — коротко, по делу: есть ли молоко, когда платить за интернет, звонила ли мама.
Мама не звонила.
В пятницу вечером Марина сидела в ванной дольше обычного. Не потому что хотела побыть одна, — просто не было сил вставать. Горячая вода остыла, она добавила ещё, и снова остыла, и она наконец вышла, замотала голову полотенцем и пошла на кухню за чаем.
Сергей сидел за столом с ноутбуком. Когда она вошла, закрыл его.
— Не закрывай из-за меня, — сказала она.
— Я закончил.
Она поставила чайник.
— Ты разговаривал с ней? — спросила она. — С Ольгой.
— На работе, да. Она нашла квартиру нормально?
— Она мне написала. Написала, что всё хорошо.
— Ты переписываешься с ней?
— Один раз. Я спросила, устроилась ли. — Марина достала кружку. — Это нормально?
— Да, — сказал он. — Конечно.
Она почувствовала что-то в его голосе — не ревность, нет. Что-то более сложное. Может быть, облегчение. Что она не держит на Ольгу зла.
— Серёжа, — сказала она. — Можно я спрошу тебя кое-что?
— Спрашивай.
— Ты её любишь?
Долгая пауза.
— Нет, — сказал он.
— Ты уверен?
— Да. — Он смотрел ей в глаза. — Уверен. Я её жалел. Мне было её жалко — по-настоящему. Но это не то же самое.
— Нет, — согласилась Марина. — Не то же самое.
Чайник закипел. Она залила кружку.
— Тебе?
— Налей.
Она поставила перед ним кружку, села напротив.
— Я не спрашиваю, чтобы устроить сцену, — сказала она. — Я спрашиваю, потому что мне нужно понять.
— Я знаю.
— Если бы ты её любил, — сказала Марина, — это было бы другим разговором. Другой разговор — не обязательно хуже. Просто другой.
Он смотрел на неё.
— Ты бы ушла?
— Не знаю. Наверное, зависело бы от многого. — Она подняла кружку. — Но разговор был бы честным. Это важнее.
— Мне казалось, что если скрыть...
— Я знаю, что тебе казалось. — Она не дала ему договорить, не грубо — просто спокойно. — Мы уже говорили об этом. Я хочу спросить про другое.
— Про что?
— Ты думал обо мне? — спросила она. — Когда принимал это решение. Ты думал, каково мне будет?
Он молчал.
— Я не хочу, чтобы ты говорил «да», если это неправда, — сказала она. — Я хочу правду.
— Я думал, — сказал он медленно. — Но не так. Я думал — она не узнает, значит, ей не будет плохо.
— То есть — моё незнание важнее моего права знать.
— Да. Наверное.
Марина кивнула.
— Это и есть проблема, Серёжа. — Она поставила кружку. — Не Ольга. Не эти пять дней. А вот это. То, что ты считаешь, что можешь решать, что мне знать, а что нет.
— Я понимаю.
— Хорошо, что понимаешь. — Она посмотрела на него. — Вопрос в том, что с этим делать.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Ничего конкретного. — Она встала, поставила кружку в раковину. — Я хочу, чтобы ты об этом думал. По-настоящему. Не для меня — для себя.
— Марин.
— Что?
— Я боялся, что ты уйдёшь. Поэтому и не сказал. Не хотел, чтобы ты ушла.
Марина смотрела на него.
— Серёжа, — сказала она наконец. — Ты понимаешь, что этот страх и привёл к тому, что ты сделал? Ты боялся, что я уйду, — и создал именно ту ситуацию, из-за которой я могу уйти.
Он молчал.
— Это называется самосбывающееся пророчество, — сказала она. — Я не психолог. Но это именно так работает.
— Что мне делать?
— Я не знаю. — Она пошла к двери. — Может, поговори с кем-нибудь. Не со мной. С кем-то, кто понимает в таких вещах.
— С психологом?
— Хотя бы.
Она вышла в коридор.
— Марина, — позвал он.
Она остановилась.
— Я люблю тебя, — сказал он.
Она не ответила сразу. Подумала секунду.
— Я знаю, — сказала она. — Ложись спать.
И ушла в спальню.
***
В субботу с утра она поехала к маме.
Не потому что специально решила. Просто проснулась, лежала в тишине, потом встала, собралась и поехала. Позвонила уже из машины.
— Ма, я еду к тебе.
— Да? Хорошо. Я пирог ставлю.
— Не надо пирог.
— Уже ставлю.
Мама жила в другом районе — ехать минут сорок с пробками. Марина ехала по набережной, смотрела на реку. Река в ноябре была серая, тяжёлая, берега голые.
Мама открыла дверь, увидела её лицо и ничего не спросила. Только сказала: раздевайся, иди на кухню.
На кухне пахло яблоками и корицей. Пирог был уже в духовке — мама говорила «не надо», но всегда делала своё.
— Чай? — спросила мама.
— Да.
Мама поставила чайник, села напротив. Смотрела на Марину спокойно.
— Что случилось?
Марина рассказала. Коротко, без лишних деталей. Мама слушала, не перебивала. Когда Марина закончила, помолчала минуту.
— Ты его выгнала?
— Нет. На диван.
— Правильно.
— Мам, я не за советом.
— Я знаю. — Мама встала, налила чай. Поставила перед ней. — Ты просто хотела сказать кому-нибудь.
— Да.
— Говори.
Марина взяла кружку.
— Я не знаю, что делать.
— Это нормально.
— Я не злюсь на него. Это странно, да?
— Нет, — сказала мама. — Совсем не странно.
— Мне казалось, что должна. Все вокруг, когда я им рассказывала — я рассказала Лене на работе, — они говорили: как ты могла не кричать, не выгнать его...
— Все разные, — сказала мама. — Ты всегда была другой.
— В смысле?
— В смысле — ты сначала думаешь, потом чувствуешь. Или одновременно. Но не так, как другие — сначала кричать, потом разбираться.
— Это хорошо или плохо?
Мама подумала.
— Хорошо, — сказала она. — Но иногда ты сама себя этим изматываешь. Позволяла бы себе иногда просто злиться. Без анализа.
— Я злюсь. Просто не снаружи.
— Знаю. — Мама встала, проверила пирог. — Ещё минут десять. Тебе страшно?
— Чего?
— Что уйдёшь и пожалеешь. Или что останешься и снова такое будет.
Марина смотрела на неё.
— Обоих, — сказала она.
— Это честно, — сказала мама.
— Мам, ты с папой — у вас такое было?
Мама помолчала.
— Было, — сказала она. — Не это. Другое. Но похожее.
— И что ты делала?
— Ждала, — сказала мама просто. — Смотрела, меняется ли. Люди меняются, Марина. Редко, медленно, не всегда так, как ты хочешь. Но меняются. Вопрос только — хватает ли тебе сил ждать.
— А тебе хватило?
— Хватило. — Мама обернулась. — Но я не говорю, что это единственный правильный ответ. Иногда правильный ответ — уйти.
— Как понять?
— Не знаю, — сказала мама. — Каждый сам понимает. В какой-то момент просто знаешь.
Пирог был готов. Мама достала его, поставила на стол. Запах наполнил всю кухню.
— Ешь, — сказала она. — Ты похудела.
— Я не похудела.
— Не спорь с матерью.
Марина засмеялась. Первый раз за несколько дней — по-настоящему засмеялась, коротко, но не вымученно.
— Режь пирог, мам.
***
Домой она вернулась в три.
Сергей был дома — сидел в кабинете, дверь открыта. Она прошла мимо, он не вышел. Она разулась, повесила куртку, прошла на кухню.
На столе стояла ваза с цветами.
Хризантемы. Белые и жёлтые, много — букет большой, немного неловкий, как будто человек покупал впервые или давно не покупал. Рядом лежала записка.
Марина взяла её.
«Я записался. Первый сеанс в среду. Это не значит, что я обещаю стать другим. Но я попробую. С.»
Она постояла над запиской.
Потом положила её обратно рядом с вазой.
Налила воды в стакан, поставила на подоконник. Переставила туда же вазу — на свет.
— Марина, — сказал он из коридора. — Ты пришла.
— Пришла.
— Ты видела...
— Видела.
Он не вошёл на кухню. Стоял в дверях.
— Как мама?
— Хорошо. Пирог испекла.
— Ты привезла?
— Нет. Забыла.
— Жаль.
— Да. — Она смотрела на хризантемы. — Они долго стоят, если воду менять.
— Я знаю, — сказал он. — Я спросил в магазине.
Она обернулась.
— Ты спросил в магазине?
— Ну да. Продавщица сказала — менять через день и кончики подрезать.
Марина смотрела на него.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Буду менять.
Это было не прощение. Она и сама это знала — и он, скорее всего, тоже. Слишком мало времени прошло, слишком много осталось невысказанного и непрожитого.
Но это было что-то.
Она отвернулась к окну.
За стеклом был ноябрь — серый, холодный, без обещаний. Деревья стояли голые, машины ехали медленно, кто-то во дворе вёл собаку на поводке. Обычный день.
Хризантемы стояли на подоконнике и светились — белые и жёлтые, немного неловкие, как всё, что даётся с трудом.
Марина смотрела на них.
И не уходила.