- Да не ори ты, Гена! Цена окончательная.
Бери, пока горячее, а то завтра эта развалина вообще ласты склеит, и будешь с ее наследничками-ворюгами бодаться. А так - я единственный опекун, все чисто.
Голос Стаса, муженька моего драгоценного, сочился патокой прямо в ухо. А я, Клавдия Пална, лежала пластом, как бревно на лесопилке.
Глаза не открыть, рта не раскрыть, только уши, заразы, работали исправно. В голове туман, в теле - свинец.
И гул аппарата, отмеряющий то ли секунды, то ли остатки моей никчемной жизни.
- Да пойми ты, - зашипел Стас в трубку, подойдя к окну, - баба деревенская, здоровья - вагон. Но тут, - он понизил голос до заговорщицкого шепота, - мне пошли навстречу.
Доктор сказал: "Прогноз, увы, печальный". Понимаешь?
Пе-чаль-ный! Капают ей водичку подсоленную, чтоб почки не отказали.
Так что бери базы, пока я добрый. Все, жду бабки.
Он сбросил вызов. Шаги.
Дверь скрипнула. Вошел врач, пузатый такой, лоснящийся.
- Станислав Игоревич, как она?
- А как она, Борис Ефимыч? Никак. Лежит, в потолок пялится. Вы уж это… проследите, чтобы ее лишний раз не беспокоили. Покой ей нужен. Вечный покой.
- Не переживайте, - врач понимающе хмыкнул, - терапия у нас поддерживающая. Организм сам решит. Мы не вмешиваемся.
Они вышли. А по моей щеке поползла слеза.
Одна. Горячая, как раскаленный металлический шарик.
Я ж тебя с помойки подобрала, актеришку занюханного, отмыла, одела… А ты мне - "водичку подсоленную"? Ну, погоди.
Если выкарабкаюсь, я тебе такой "вечный покой" устрою, черти в аду перекрестятся.
Я ж не с луны свалилась с этими базами и фурами редиски. Я эту жизнь зубами грызла.
Помню, как в девяностые на центральном рынке с ящика торговала. В одной руке - весы, в другой - нож, чтоб от бандюков отмахиваться.
Вокруг такие же злые, голодные бабы. Кто кого перекричит, кто кому морду набьет за место под солнцем.
А я не кричала. Я смотрела так, что у них молоко кисло.
И лезла вперед, как танк. Сначала ящик, потом лоток, потом павильон.
Потом с оптовиками договорилась, потом сама фуру в Турцию за помидорами отправила. Мужики мои, водилы, меня Палной звали и боялись пуще ДПС.
Потому что знали: за каждый ящик гнили я им этот ящик на голову надену.
А десять лет назад встретила его. Стаса.
Он в драмтеатре нашем на задворках что-то там изображал. Глаза честные, кудри до плеч, а в кармане - вошь на аркане.
Прилип, как банный лист. "Клавдия, вы богиня!", "Клавдия, в вас мощь стихии!".
Тьфу, дурилка картонная. А я, дура сорокалетняя, уши развесила.
Купилась. Подумала: вот оно, счастье бабье.
Чтоб красивый рядом был, чтоб на людях под ручку. Отмыла его, в костюмы итальянские одела.
Он быстро вкус к деньгам почувствовал. "Клава, давай купим катер", "Клава, а не замахнуться ли нам на домик у моря?".
Я и махала. Только домик он на себя записать попросил.
И доверенность на управление бизнесом. "Чтоб ты, богиня моя, не отвлекалась на эту рутину".
Рутина… Я эту "рутину" потом и кровью строила.
А месяц назад ехали с ним с дачи. Он за рулем.
Помню только, как он мне улыбнулся криво и руль резко вправо крутанул. Прямо под встречный лесовоз.
Удар. Темнота.
И вот теперь - "водичка подсоленная".
Ночью в палату зашел хмурый мужик в застиранной форме "скорой". Видать, на какой-то вызов приехал в больницу.
Он мельком глянул на мою капельницу, потом на лист назначений. Повисла пауза.
- Ёкарный бабай… - тихо выругался он себе под нос.
Он подошел ближе, вгляделся в мое лицо.
- Слышь, хозяйка, если соображаешь, дай знак. Любой.
Я собрала всю волю, всю ненависть к Стасу, всю жажду жизни в один комок и послала в правую руку. Палец!
Указательный палец на правой руке чуть дернулся. Раз.
Второй.
Мужик аж присел. Оглянулся на дверь.
- Так, барыня. Ситуация - швах. Тебя тут на тот свет провожают по-тихому. Муженек твой постарался, видать. Я могу тебя отсюда вытащить. Но это не благотворительность. У меня ипотека и дочь-студентка.
Я снова дернула пальцем. Два раза. "Да".
- Хорошо. У меня есть один дед в станице, бывший костоправ от бога, таких с того света вытаскивал. Но он тоже не за "спасибо" работает. Нужны бабки. Много. У тебя есть заначка, про которую твой хмырь не знает?
Один раз. "Да".
- Где?
Как забрать? - он достал из кармана замызганный блокнот. - Давай так. Я буквы по алфавиту называю.
Твоя - дергаешь пальцем. Поняла?
Два раза. Начался самый долгий разговор в моей жизни.
Буква за буквой. "С-Е-Й-Ф… З-А… К-А-Р-Т-И-Н-О-Й…".
Потом цифры кода. Это был ад.
Мы оба взмокли. Через час у него был адрес моей конторы и код от сейфа, где лежала котлета нала на черный день.
- Пять лямов, - выдохнул он, глядя на свои каракули. - Сотка моя сразу, остальное - на лечение и дорогу. Завтра ночью я за тобой приеду.
Если что - меня Фёдором звать. А теперь лежи и не отсвечивай.
Делай вид, что ты овощ. Ты это умеешь.
Он ушел. А я впервые за эти дни почувствовала не ярость, а что-то похожее на надежду.
Злую, отчаянную надежду.
Ночью Фёдор сработал четко. Договорился с санитаром, сунул денег кому надо.
Меня вывезли на каталке через служебный выход, как будто в морг. Тряска в его старой "буханке" по проселочным дорогам была пыткой.
Привезли в глухую станицу. Дом на отшибе, заросший бурьяном.
Нас встретил сухой, жилистый старик с пронзительными глазами. Матвей Захарович.
- Привез? - спросил он Фёдора, даже не взглянув на меня.
- Привез. Вот, как договаривались, - Фёдор протянул ему толстый конверт.
Старик невозмутимо пересчитал деньги.
- Мало. На лекарства не хватит.
- Дед, ты не охамел? - взвился Фёдор.
- Я не хамею, я лечу. А хорошее лечение стоит денег. Или забирай свою клиентку обратно, пусть ей там физраствор дальше капают.
Я отчаянно дернула пальцем. Фёдор сплюнул, достал еще пачку.
- Держи, кровопийца. Только чтоб на ноги встала.
- Встанет, если пахать будет, - буркнул Матвей Захарович. - Заноси.
Начались круги ада. Этот старый хрыч не знал ни жалости, ни сочувствия.
Он ломал и строил мое тело заново. Утром - ледяное обтирание.
Потом - массаж, от которого я выла бы, если б могла. Он втыкал в меня иголки, заставлял часами лежать на колючих аппликаторах, поил какими-то горькими отварами, от которых сводило желудок.
- А ты что думала, в сказку попала? - рычал он, когда я мычала от боли. - Твои мышцы забыли, что они мышцы. Надо напомнить.
Через боль. Через "не могу".
Так что терпи, коммерсантка. Ты за это заплатила.
Через два месяца я смогла сидеть. Через три - произнесла первое слово: "Сво-лочь".
Матвей Захарович только ухмыльнулся:
- О, голосовые связки заработали. Отлично.
Теперь будешь орать осмысленно.
Старые методы - крик, напор, угрозы - здесь не работали. На мой первый полноценный рык "Да ты знаешь, кто я?!" он спокойно ответил: "Знаю.
Пациентка. Которая заплатила мне, чтобы я ее на ноги поставил.
Так что лежи и не отвлекай меня от работы". И я поняла, что моя былая власть тут - пустой звук.
Здесь решали не деньги и не статус, а только упрямство моего тела и его, старика, злая воля.
Прошло полгода. Я уже ходила, прихрамывая, по двору.
Говорила, хоть и с трудом. Однажды я, опираясь на забор, увидела соседскую девчонку, Дашку.
Худая, в грязном платьице, она сидела на земле и ковыряла палкой муравейник. Из их хаты неслись пьяные крики.
- Эй, мелюзга! - хрипло позвала я. - Жрать хочешь?
Она вздрогнула и посмотрела на меня испуганными глазами.
- Иди сюда. У меня борщ есть. Вчерашний. Наваристый.
Она несмело подошла. С тех пор стала заходить каждый день.
Я ее молча кормила, она молча ела. Мы не разговаривали.
Просто сидели рядом на крыльце. В ее огромных глазах я видела такой же страх и одиночество, как у себя.
Однажды, пытаясь дойти до калитки без палки, я оступилась. Нога подвернулась, и я рухнула на землю.
Боль пронзила все тело, острая, невыносимая. Я лежала в пыли, униженная, беспомощная.
Матвей, вышедший на крыльцо, даже не шелохнулся.
- Ну что, лежим? Отдыхаем? - язвительно спросил он.
- Помоги… - прошептала я.
- Сама. Вставай сама. Или так и будешь всю жизнь в пыли валяться. Выбирай.
Он развернулся и ушел в дом. Я лежала и плакала.
Впервые за много лет. От бессилия, от унижения, от боли.
В тот момент я была уверена, что все кончено. Что Стас победил.
Что я так и сгнию здесь, в этой станице, сломанная и забытая.
"Дура ты, Клава, набитая дура. Купилась на красивые слова, на смазливую морду.
Думала, любовь себе купила? Счастье?
Ты купила себе приговор. Он никогда тебя не любил.
Он любил твои деньги, твои базы, твою силу, за которой можно было спрятаться. А ты и рада была.
Тащила на себе этого жеребца, холила, лелеяла. А он просто ждал момента, чтобы вонзить нож в спину.
И вонзил. И ведь не побрезговал.
Так тебе и надо, старая кошелка. Решила на старости лет принца отхватить?
Вот и лежи теперь в грязи, у разбитого корыта. Никто тебе не поможет.
Никто не пожалеет. Вставай, тварь.
Вставай и иди. Иди и верни свое.
Не ради себя. Ради того, чтобы стереть с его холеной рожи эту сытую ухмылку.
Чтобы он сдох в нищете, проклиная тот день, когда решил, что тебя можно просто так списать со счетов".
Собрав остатки сил, цепляясь за сорняки, я поднялась. Сначала на четвереньки.
Потом, опираясь на забор, на ноги. Каждый сантиметр давался с болью, которая отзывалась в каждой клетке.
Но это была уже другая боль. Это была боль возрождения.
Через месяц я вернулась в город. Фёдор встретил меня на вокзале.
- Ну ты даешь, Пална. Я думал, не вылезешь.
- Еще как вылезу. Вези меня на центральный. У меня там дело.
На рынке стоял гул. Моя первая, самая лучшая точка - стеклянный павильон, который я строила еще в двухтысячных, - была окружена людьми.
В центре стоял Стас, в белом костюме, и распинался перед двумя холеными покупателями.
- …и вот это все, господа, теперь ваше. Место козырное, намоленное.
Прошлая хозяйка, царствие ей небесное, знала толк в бизнесе….
- А ну, разошлись все к чертовой матери! - мой новый, хриплый голос разрезал воздух, как ржавой пилой.
Толпа ахнула и расступилась. Я шла медленно, прихрамывая, но прямо. Без палки. Стас обернулся. Его лицо из самодовольного превратилось в маску ужаса. Белый костюм вдруг стал казаться на нем похоронным саваном.
- К-клава? Ты… как?
- Ногами пришла, гнида! - рявкнула я так, что у торговки семечками поднос из рук выпал. - Решил мою точку загнать, пока я в коме валялась? Решил меня на тот свет спровадить? А хрен тебе по всей морде, а не мой бизнес!
Я подошла вплотную. Покупатели попятились.
- Слышь ты, артист погорелого театра. Ты думал, я сдохну? А я, назло тебе, выжила! И теперь ты у меня сдохнешь. В тюремной больничке. От туберкулеза. Потому что мой юрист уже несет заявление в прокуратуру. И про аварию, и про Бориса Ефимыча твоего продажного, и про все твои делишки. А теперь… - я обернулась к толпе, - …пошли вон отсюда все! Хозяйка вернулась!
Суд был долгим и грязным. Стас извивался, как уж на сковородке.
Врал, что я сошла с ума после аварии, что все это - плод моего больного воображения. Но показания Фёдора, выписки, которые он успел сфотографировать, и финансовые следы, ведущие от покупателей к Стасу, сделали свое дело.
Его и врача упекли надолго.
Я вернула все. Каждую точку, каждую базу, каждый рубль.
Но что-то внутри меня умерло окончательно. Та наивная дура, которая когда-то поверила в любовь, сгорела в той аварии.
Я выплатила Фёдору и Матвею Захаровичу такие гонорары, что они могли больше никогда не работать. Поблагодарила.
Сухо, по-деловому. Больше мы не виделись.
Прошел год. Я снова на коне.
Мой бизнес разросся. Я стала жестче, злее, никому не верила.
Каждый день я приезжала на центральный рынок. Не потому что надо, а потому что это было мое место силы.
Я нашла Дашкину мать, устроила ее в столовую на одной из баз с одним условием: "Еще раз увижу пьяной - вышвырну на улицу вместе с дочкой". Та держалась.
Дашка пошла в школу, в новой форме и с новым ранцем. Иногда, когда я сидела в своем павильоне, пересчитывая дневную выручку, она подбегала к стеклу и махала мне рукой.
Я не махала в ответ. Лишь на секунду поднимала глаза от пачек с деньгами, чуть заметно кивала и снова погружалась в работу.
В ее глазах больше не было страха. А в моих - больше не было ничего, кроме холодного, трезвого расчета.
Я победила. Но за эту победу пришлось заплатить всем, что у меня было, кроме денег.
И эта цена оказалась непомерно высокой.