На первый взгляд, «Трое в лодке, не считая собаки» — обычный путевой дневник трёх джентльменов и фокстерьера, плывущих по Темзе. На второй — гениальный механизм смеха, который Джером К. Джером запускает с первой же сцены (эпическая медицинская консультация у книжного шкафа) и не останавливает до последней страницы.
Книгу экранизировали много раз. Парадоксальнее всех сложилась судьба британской версии 1956 года: рецензенты дружно похоронили её за измену духу оригинала, а зрители всё равно полюбили.
В СССР повесть была культовой, так что отечественная экранизация с главными звёздами напрашивалась сама собой. В конце 1970-х её поставил режиссёр, чьё имя в ту пору никак не ассоциировалось с комедией. И это стало главной интригой проекта.
К тому моменту, как режиссёр Бирман взялся за «Троих в лодке», его имя уже было намертво спаяно с военной драмой. И не просто с драмой — с «Хроникой пикирующего бомбардировщика», фильмом, где он выступил не только постановщиком, но и автором сценария. Жёсткий, мужской, полный внутреннего напряжения мир войны — вот его стихия.
Всё остальное казалось лишь бледными спутниками той главной удачи. Был музыкальный альманах «Волшебная сила» — пёстрая лоскутная простыня, где в одной из новелл снялся Аркадий Райкин. Был приключенческий фильм об армейских буднях «Я служу на границе». А после всего — производственная драма «След на земле» с характерными Виктором Павловым и Владимиром Самойловым. Серьёзно, сурово, фундаментально.
И вдруг — английский юмор, лодка, джентльмены и фокстерьер...
С актёрским составом режиссёру Бирману повезло сразу по трём пунктам. Всех троих джентльменов он нашёл в одном месте — в московском Театре сатиры, где в ту пору служили Андрей Миронов, Александр Ширвиндт и Михаил Державин.
Миронов в представлении не нуждался. К середине 1970-х он уже был не просто известным артистом, а фигурой всенародного масштаба. «Берегись автомобиля» и «Бриллиантовая рука» сделали своё дело: зритель запомнил его и в драматических, и в гротескных ролях. А в 1976 году Миронов добавил в копилку ещё один абсолютный хит — Остапа Бендера в «Двенадцати стульях» Марка Захарова.
Миронов в фильме Бирмана появляется на экране ещё в нескольких ролях, причём настолько разных, что зритель порой не сразу понимает: да это же он! Вот перед нами миссис Байкли — нелепая, раздражённая, комичная особа, в которой от Миронова не остаётся ничего, кроме бешеной энергии. Вот дядюшка Поджер — важный, ворчливый, себе на уме. А вот и вовсе проходные персонажи: трактирщик, случайный посетитель трактира — вроде бы эпизоды на пару секунд, но Миронов и в них успевает врезаться в память.
Узнаваемость же Державина и Ширвиндта держалась на другом — на телевидении. Оба регулярно появлялись в юмористических передачах, которые расходились на цитаты и собирали миллионные аудитории. Зритель знал их в лицо, знал их интонации, их манеру держаться. А для фильма, построенного на британском абсурде и камерной игре, это было даже важнее, чем шлейф громких кинопремьер.
Самое смелое, а для многих и вовсе кощунственное решение режиссёра касалось не актёрского состава и не декораций, а самого сюжетного скелета. Бирман добавил в «Троих в лодке» то, чего у Джерома не было и в помине, — трёх женщин, путешествующих параллельным курсом, а в финале соединяющихся с главными героями в идеальные пары.
Если оригинальная повесть была гимном мужской дружбе, выстроенной на абсурде и бытовых катастрофах, то советская версия внесла в этот стройный мужской мир лирическое напряжение. Дамы не просто украшают кадр — они становятся и зеркалом, и испытанием для Джи, Харриса и Джорджа.
Роли этих речных странниц достались актрисам, которых страна уже знала и любила.
Лариса Голубкина — к тому моменту не просто звезда «Гусарской баллады», но и супруга Андрея Миронова (что добавляло сценам их общения дополнительный шарм). В фильме её героиня становится парой для мироновского героя — и это обстоятельство до сих пор заставляет зрителей улыбаться с особым чувством.
Алина Покровская — актриса с благородной статью и драматическим даром, известная по ролям в театре и кино, где её героини всегда были цельными, сильными и чуть загадочными. В «Троих в лодке» она привнесла необходимую долю серьёзности и женской мудрости.
Ирина Мазуркевич — зрители запомнили её по красочному фильму «Сказ про то, как царь Пётр арапа женил», где она создала запоминающийся образ. Живая, остроумная, с лукавой искрой в глазах — именно такой и должна быть третья спутница в этом неожиданном речном квартете.
Вместе три актрисы создали ту самую «женскую линию», которой не было в книге. Если уж быть предельно точным, то женщины появляются в продолжении книги, носящем название «Трое на велосипедах», но под другими именами.
Реку Темзу "сыграла" река Неман — спокойная, с берегами, которые при желании можно выдать за английские. Шлюз, где герои переживают одну из самых шумных сцен, — это реальный шлюз № 5 на Преголе. Никакой магии, просто советская инженерная мысль, на один день ставшая декорацией.
Город Неман "согласился" на время побыть британской столицей. Туман? Можно дорисовать. Атмосфера? Актеры создадут.
Всё, что "не поместилось" на натуре, достроили в павильонах «Ленфильма».
— Где взять англичан для массовки?
— Нигде.
— А кого тогда снимать?
— Всех, кто есть под рукой.
Примерно так выглядел кастинг в фильме Бирмана «Трое в лодке, не считая собаки».
Сначала находили деревенских жителей. Одевали в костюмы эпохи классицизма и молились, чтобы зритель не всматривался в лица. Крупные планы были под запретом.
Но даже с этой «конспирацией» людей не хватало. И тогда Бирман махнул рукой на условности. В кадр пошли:
- осветители (играли прохожих),
- гримёры (становились трактирными завсегдатаями),
- ассистенты (изображали деревенских зевак),
- а когда не осталось никого — жёны и дети, приехавшие навестить мужей и пап.
Ходит байка, что однажды режиссёр крикнул: «Мне нужен ещё один человек в толпе!» — и его собственный ассистент, выбежав за кофе, был схвачен, переодет и поставлен в кадр. С чашкой в руке. Так в фильме появился ещё один «англичанин».
Еще одним главным героем, как и положено по книге, стал фокстерьер Монморанси — самоуверенный, суетливый, вечно лезущий не в своё дело пёс, без которого путешествие потеряло бы половину обаяния. Но мало кто знает, что за этим обаятельным экранным образом стояли два совершенно разных актёра с несхожими характерами. Да-да, Монморанси играли двое.
Первого звали Грех. Спокойный, покладистый, почти философски настроенный фокстерьер. Он выходил на площадку, когда требовались сцены нежного общения: его гладили, чесали за ухом, брали на руки. Грех позволял делать с собой всё что угодно, терпеливо сносил дубли и ни разу не подвёл режиссёра в минуты умиротворённых, «домашних» эпизодов. Если в кадре кто-то с умилением трепал Монморанси по загривку — будьте уверены, на месте пса был именно Грех.
Второго звали Герцог. И он был полной противоположностью своего собрата. Герцог к рукам не шёл. Он не терпел фамильярности, не доверял актёрам и вообще, казалось, считал съёмки наказанием свыше. Однажды этот суровый фокстерьер едва не откусил нос Ирине Мазуркевич — актриса вовремя отшатнулась, но сердце её ушло в пятки. А Александру Ширвиндту пёс прокусил палец настолько глубоко, что тот надолго запомнил эту «рабочую встречу».
Но был у Герцога один бесценный дар, ради которого ему прощали всё на свете. Он исполнял тяжёлые трюки. Те самые, которые требовали железной дисциплины и профессионализма. Прыжки, бег по команде, сложные мизансцены — Герцог выполнял их с такой чёткостью, будто окончил цирковое училище. Достаточно было одного слова дрессировщика — и пёс превращался в идеальный механизм, который двигался, замирал и делал ровно то, что требовалось по сценарию.
Так в одном фильме ужились две собачьи души. Грех дарил экранную нежность. Герцог — экранную отвагу. А вместе они создали того самого незабываемого Монморанси — вредного, но преданного, смешного, но серьёзного, который стал любимцем миллионов зрителей.
Съёмки затянулись. То, что по сценарию было беззаботным летним путешествием, в реальности превратилось в испытание северным морозцем. Осень вступила в свои права, калининградский ветер гулял по Неману, а актёры в лёгких костюмах должны были изображать блаженство, негу и «как же хорошо плыть в летний полдень». Улыбаться, щуриться от солнца (которого не было) и делать вид, что им тепло.
Режиссёр Бирман, человек, привыкший решать проблемы на ходу, нашёл гениально простой выход. Ассистенты получили задание: закупить грелки. Их наполняли тёплой водой и подкладывали актёрам под одежду — на спину, на пояс, куда помещалось.
Вот только незадача. Вода остывала быстро. Через полчаса грелка превращалась в холодный мокрый блин, который тянул вниз и напоминал о суровой реальности. Актёры грелись, замерзали, снова грелись — и так по кругу. Процесс напоминал какой-то абсурдный медицинский эксперимент.
Но Александр Ширвиндт, как известно, был человеком смекалистым. Он посмотрел на грелку, посмотрел на ассистентов и произнёс: «А что, если…»
И он попросил водолазов. Да-да, тех самых, которые сидели наготове на случай, если кто-то из актёров рухнет в ледяную воду. У водолазов был доступ ко всему — включая ближайший магазин. Ширвиндт дал задание: сгонять за коньяком, который в итоге перелили в грелки. Работа пошла веселее...
4 мая 1979 года в ленинградском Доме кино состоялась премьера. Лёгкая, почти водевильная комедия по мотивам английской классики — что могло пойти не так? Режиссёр Бирман, звёздный состав, народная любовь к первоисточнику. Казалось бы, зал должен был взрываться смехом каждые две минуты.
Но фиаско оказалось полным...
Зрители и коллеги, словно сговорившись, превратились в строгих экзаменаторов. Их возмущало всё: отсутствие стройной драматургии, юмор, который называли «притянутым за уши» и «псевдосоветским», вольное обращение с первоисточником. Особенно негодовали поклонники Джерома К. Джерома, для которых любое отступление от буквы книги было святотатством. «Как вы посмели добавить женщин?», «Где английский дух?», «Почему Миронов дурачится, а не играет джентльмена?» — эти вопросы звучали громче аплодисментов.
Даже звёздный состав не спас. Миронова, Ширвиндта, Державина, Голубкину — любимцев всей страны — критиковали с такой яростью, будто они лично оскорбили британскую королеву. Фильм называли неудачей, режиссёрским просчётом, актёрским перебором.
Но время, как известно, расставляет всё по местам.
Прошло несколько лет. Зрители, надышавшись официозом и производственными драмами, стали пересматривать «Троих в лодке» заново. И вдруг заметили то, что упустили в 1979 году. Не сюжет — а актёрские работы. Не верность букве — а атмосферу. Не «советский юмор» — а ту самую, редкую, почти утраченную лёгкость, которая делает кино бессмертным.
Ирония судьбы: фильм, который ругали за измену Джерому, в итоге стал одной из самых любимых отечественных экранизаций именно потому, что не пытался копировать оригинал, а нашёл свой — чудаковатый, тёплый и очень человеческий тон.
Также смотрите: