2015 год выдался для меня особенным. Не потому, что случилось что-то грандиозное — никаких мировых рекордов, никаких переломных моментов в карьере. Просто в тот год я встретил Любу. Она работала фельдшером в районной поликлинике, носила короткую стрижку и улыбалась так, что у меня внутри всё переворачивалось. Мы начали встречаться, и вскоре я стал часто бывать у неё дома. Она жила на пятом этаже старой хрущёвки, где лифт не работал уже лет десять, а батареи грели так, что зимой приходилось открывать окна. Мне там нравилось. Было в этой квартире что-то уютное, несмотря на обшарпанный подъезд и вечно капающий кран на кухне.
Перед тем как я впервые переступил порог, Люба предупредила меня:
— У нас тут домовой. Не злой, но шумный. Ты не пугайся.
Я рассмеялся. Домовой? Серьёзно? Я тогда не верил ни в домовых, ни в призраков, ни в какую другую чертовщину. Мне было двадцать три, я работал в автосервисе, каждый день имел дело с железом и маслом, и всё, во что я верил, — это сила, физика и немного удачи. Но Люба говорила так серьёзно, что я решил не спорить.
— Ладно, — сказал я. — Познакомимся.
В первую ночь домовой, видимо, стеснялся. А может быть, присматривался ко мне, изучал, пытался понять, что за человек пожаловал на его территорию. Было тихо. Я даже разочаровался немного: после таких предупреждений хотелось хоть что-то услышать.
Но все следующие ночи были шумными.
Начиналось всё с лёгкого шуршания — будто кто-то перебирал пальцами по деревянной поверхности. Потом раздавался стук. Не громкий, не настойчивый, а какой-то осторожный, будто кто-то проверял, сплю я или нет. А ближе к утру, когда первые лучи солнца пробивались сквозь неплотно задернутые шторы, на кухне начиналось настоящее представление: тарелки звенели, кружки стукались друг о друга, ложки выпадали из подставки. Звуки были чёткими, отчётливыми, их невозможно было перепутать ни с чем другим.
— Это он, — шептала Люба, уткнувшись мне в плечо. — Готовит себе завтрак.
— Домовой готовит себе завтрак? — переспрашивал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки, хотя виду не подавал. Я же взрослый мужчина, железки кручу, не должен бояться каких-то тарелок.
— Угу. Он всегда так делает, когда кто-то новый в доме появляется. Проверяет, напугается или нет.
Я не напугался. Но и привыкнуть не мог. Иногда эти звуки меня забавляли, иногда бесили — особенно когда после бессонной ночи хотелось поспать подольше, а на кухне начинался этот джаз с посудой. Но в целом я относился к домовому с терпимостью. Он же не злой, как сказала Люба. Просто шумный. У каждого свои недостатки.
Были ночи, когда всё затихало. Полная, давящая тишина, в которой слышно было, как тикают часы на стене и как Люба дышит во сне. В такие моменты я думал: неужели устал? Неужели ушёл? Но через день-два шум возвращался, будто никуда и не исчезал.
Животных у Любы не было. Ни кошек, ни собак, ни даже попугайчика. Только домовой. И комнатные цветы, которые она поливала с такой заботой, будто они были её детьми. Герань на подоконнике, фикус в углу, какие-то вьющиеся растения на шкафу. Домовой, кстати, цветы не трогал. Только посуду.
А потом в подъезде начался кошмар.
Сначала запах был едва уловимым, как будто где-то внизу, в подвале, кто-то забыл кусок мяса. Но с каждым днём он становился всё сильнее. К концу первой недели невозможно было подняться на пятый этаж, не зажав нос. Лифта, как я уже говорил, не было. Идти пешком по лестнице, где каждый пролёт встречал тебя волной трупного запаха, было настоящим испытанием. К пятому этажу начинала тошнить. Люба вызывала полицию, участкового, управляющую компанию. Те разводили руками, говорили, что нужно заявление, что нужно ждать, что «процесс идёт». А запах всё усиливался.
Мы уже знали, что это не крыса. И не собака. Крысы так не пахнут. Собаки — тоже. Это было что-то большее. Что-то, что заставляло соседей не выходить из квартир, а тех, кто всё же выходил, — бегом спускаться вниз, задерживая дыхание.
В один из таких дней я стоял в прихожей. Люба была на кухне, мы разговаривали через стену, перекрикиваясь, потому что вода в ванной шумела. И вдруг я услышал чёткое, ясное, как удар молотка по наковальне: «Привет».
Слово прозвучало прямо в левом ухе. Но в том-то и дело, что левое ухо у меня глухое с детства. После перенесённого отита оно слышит только самый громкий звук, да и то размыто, будто через толщу воды. А здесь — отчётливо, ясно, каждый звук.
Я замер. Повернул голову налево, потом направо. В прихожей никого не было. Люба что-то гремела на кухне.
— Люб, — позвал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — ты ничего не говорила?
— Нет, — ответила она, выглядывая из-за угла с полотенцем в руках. — А что?
— Ничего. Показалось.
Я уже хотел расслабиться, списать всё на усталость, недосып, запах, который действовал на нервы, когда слово повторилось. Теперь в правом ухе. Опять «Привет». То же самое, тот же голос, ровный, спокойный, без интонации, будто кто-то просто решил поздороваться и ждал ответа.
— Люба, ты точно ничего не говорила? — спросил я уже громче, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
— Точно, — она выключила воду и вышла в коридор. — Ты чего такой белый?
Я рассказал. Она выслушала, не перебивая, а потом сказала то, от чего мне стало ещё холоднее:
— Знаешь, у подруги моего парня тоже такое было. Он шёл домой, и вдруг в ухе спросили: «Как день прошёл?» Он испугался, оглянулся — никого. Через несколько дней вынесли трупы старых соседей. Они умерли уже неделю как, а никто не знал.
Мы переглянулись. И одновременно посмотрели в сторону входной двери, за которой тянулся подъезд, наполненный тем самым запахом.
Через два дня трупы вынесли. Двое пожилых людей, муж и жена, умерли от естественных причин с разницей в несколько дней. Соседка снизу почувствовала, что вода капает к ней на потолок, вызвала полицию, и те вскрыли дверь. Говорили, что они лежали на кровати, взявшись за руки. Как заснули. И больше не проснулись.
После этого запах исчез. А вместе с ним — и голоса, которые я слышал. Домовой, кстати, тоже затих на несколько дней. Будто и его потревожила эта история.
Я часто вспоминаю тот случай, когда мы с Любой приезжали к моему другу в частный дом. Друг жил на окраине города, в старом доме, который достался ему от бабушки. Дом был добротный, с русской печью, с большим огородом и яблонями во дворе. Но была в нём одна странность: вещи постоянно пропадали. Ключи, кошельки, зажигалки, пульты от телевизора. Исчезали бесследно, а потом появлялись в самых неожиданных местах — в обувной коробке, под подушкой, в кастрюле на плите.
Мы сидели на кухне, пили чай с вареньем, и Люба вдруг спросила у друга:
— А у вас тут раньше ничего не пропадало? Ну, вещи всякие? Ключи, например?
Друг удивился.
— А ты откуда знаешь? Да постоянно что-то теряется. У меня на прошлой неделе кошелёк пропал. Я же помню, что положил его на стол в прихожей, а на следующий день — нет. Искал везде, нашёл через два дня в сарае за банкой с гвоздями. Как он туда попал — ума не приложу.
— Это ваша бабушка, — сказала Люба. — Та, от которой дом остался. Она что-то потеряла при жизни и теперь ищет. А всё, что попадается под руку, забирает с собой. По ошибке.
Друг побледнел. Он не был суеверным, но история, которую рассказала Люба, звучала слишком убедительно. А я сидел и думал: сколько же таких невидимых жильцов вокруг нас? Шумят по ночам на кухне, здороваются в глухих ушах, прячут ключи и кошельки. И может быть, они не злые. Может быть, они просто одинокие.
Мы с Любой расстались через год. Не из-за домового, не из-за голосов, а по другим, совсем обычным причинам. Но тот «привет» в глухом ухе я помню до сих пор. Иногда, когда я остаюсь один в пустой квартире, мне кажется, что я слышу его снова. Отчётливо, ясно, будто кто-то стоит рядом и ждёт ответа. Но я молчу. Потому что не знаю, что будет, если ответить. И боюсь узнать.