Мать продала участок к осени - тихо, без обсуждений, как будто речь шла о старом комоде, а не о месте, где еще бабушка сажала яблони. Я узнала по голосовому сообщению. Короткое, веселое, с этим ее вечным «Кирочка»: «Ну вот, продала наконец, покупатель хороший попался. Спасибо тебе за помощь, без тебя бы не справились!»
Спасибо за помощь. Я прослушала дважды. Потом выключила телефон, положила на стол экраном вниз и долго стояла так, упираясь ладонями в столешницу.
Надо сказать, помощь моя была не то чтобы символическая. Каждое лето, с конца мая до сентября, я приезжала на ту дачу. Красила стены, перестилала полы на веранде, клеила обои в спальне, латала крышу рубероидом, таскала ведра с побелкой. Руки до сих пор в мелких шрамах от кондитерских форм и от дачных гвоздей, не отличишь, где профессия, где каторга.
Впрочем, я кондитер, работаю на себя, делаю торты на заказ, и привыкла, что руки у меня всегда чем-то заняты. Мать это ценила. На словах.
Виталий приехал в ноябре - показать обновку. Вышел из машины, обвел ее рукой, как экскурсовод - вот, мол, полюбуйтесь. На запястье поблескивали часы, тоже новые - подарок от матери на прошлый день рождения, о чем я старалась не думать.
– Ну как? – спросил он, облизнув обветренные губы. Привычка у него такая, с детства: когда волнуется, облизывает. – Мам помогла, а то мы с Соней замучились уже без нормальной.
Я посмотрела на машину. Потом на брата. Потом снова на машину, и мне показалось, что я вижу нашу веранду, которую перестилала дважды, потому что первый раз доски повело от сырости. Вижу забор, который красила в дикую жару, обгорев до волдырей. Вижу крышу, на которую лазила с рубероидом, пока мать пила чай внизу и давала советы.
– Виталь, – сказала я. – А мне?
Он моргнул. Не понял.
– В смысле?
– Дача была общая. Я там каждое лето стены красила.
Виталий поправил часы на запястье, жест нервный, быстрый, и отвел взгляд.
– Ну ты это... с мамой поговори. Я-то что.
Я позвонила матери в тот же вечер. Она ответила бодро, как всегда, голосом человека, у которого все правильно и по плану.
– Ну Кирочка, ну ты же понимаешь. Виталику нужнее, у него семья, Сонечка ребенка ждет. А ты у меня молодец, ты справляешься.
– Мам, – я старалась говорить ровно, – я там каждое лето горбатилась. Веранду перестилала. Крышу латала.
– Ну что ты начинаешь, – голос матери стал чуть выше, как всегда, когда ей не нравился разговор. – Я же сказала спасибо! Что тебе еще нужно?
Я стиснула челюсть так, что заныли зубы. Привычка у меня такая, скверная - когда молчу, челюсть сводит, словно тело говорит за меня.
– Ладно, мам.
Положила трубку. Села на табуретку в коридоре и сидела так, пока не заболела спина.
А потом пошла к соседке Наде за солью - своя закончилась, я забыла купить - и увидела, как та делит мандарины между двумя детьми. По одному в каждую ладошку, аккуратно, ни одного лишнего. Младший попросил еще, она покачала головой: нет, поровну. Я остановилась на секунду, посмотрела, прошла мимо. Ничего не подумала. Просто стиснула зубы.
К зиме мать затеяла юбилей. Позвонила в январе, голос деловой, распорядительный - так она разговаривала, когда раздавала задания на даче.
– Кирочка, я в кафе забронировала зал, родню позвала, будет человек под тридцать. Тебе нужно торт сделать, ну и подарки от всех собрать, ты же организованная. Виталик занят, у него Сонечка на сносях, ему не до этого.
Конечно. Виталику не до этого. Виталику вообще никогда не до того, что требует усилий - для этого есть Кира. Кира организованная, Кира справляется, Кира кондитер и сделает торт, потому что для мамочки же, родная кровь.
Я не стала спорить по телефону. Решила поехать к Виталию, поговорить лично - может, хоть расходы пополам разделим. Мать ему целую машину, а с меня торт бесплатный - ну хоть продукты пусть оплатит.
Дверь в квартиру брата была приоткрыта, он ждал сантехника. Я вошла, разулась в прихожей, и тут из кухни - Сонин голос. Она говорила по телефону, негромко, но отчетливо, тем своим тоном, когда каждое слово входит как гвоздик - аккуратно, точно, по шляпку.
– Ну а чего, – говорила Соня, – Кирке-то ничего не нужно. Она одна, ей тратить не на что. А нам - семья, ребенок скоро, ты сама понимаешь.
Я стояла в прихожей с сапогами в руках. Курносый Сонин профиль мелькнул за косяком кухонной двери - она поправляла воротник блузки, даже дома выглядела так, словно собралась на собеседование.
– Людмила Федоровна правильно сделала, – продолжала Соня. – Что толку деньги делить, если человеку и так хватает? Кира зарабатывает, живет одна, квартира есть. А Виталик...
Я не стала дослушивать. Тихо сунула ноги обратно в сапоги, вышла, прикрыла дверь. Спустилась по лестнице, села в свою машину, старую, купленную без чьей-либо помощи, и просто сидела, глядя на рулевое колесо. Внутри было не больно и не обидно. Было пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель, и непонятно, зачем вообще туда заходить.
Вот, значит, как. Не только мать - вся семья. Кирке не нужно. Кирка одна. Кирка справляется.
Вечером мать позвонила уточнить насчет торта. Я сказала:
– Закажите в кондитерской, мам. У меня заказы.
– Какие заказы? Ты же кондитер! Сделай для матери!
– Именно поэтому мой торт стоит денег.
Мать помолчала. Потом заговорила тем обиженным голосом, который я помню с детства - когда ей отказывали в чем-то, что она считала своим правом:
– Ну ладно. Как знаешь. Я думала, хоть дочь...
Не договорила. Положила трубку.
Через неделю перезвонила - другим тоном, примирительным, чуть жалобным:
– Ну ты хоть придешь? Не чужая же.
Я сказала - приду. И купила открытку. Большую, глянцевую, с золотыми буквами «С Юбилеем!». Положила в сумку и носила с собой до самого апреля, пока не настал день.
Кафе мать выбрала с претензией: скатерти кремовые, на столах салфетки веером. Людмила Федоровна сидела во главе стола в новом пиджаке поверх футболки - ее фирменный стиль, нечто среднее между «я еще ого-го» и «я серьезный человек». Рядом Виталий с Соней, оба нарядные, Соня с уже заметным животом, в аккуратном каре и с выражением лица человека, который точно знает, сколько стоит каждое блюдо на столе.
Родня подтянулась: тетки, двоюродные, троюродные, какой-то дядя Гриша, которого я видела в детстве и с тех пор забыла. Все целовались, дарили цветы, мать принимала с достоинством, кивала - спасибо, спасибо, как мило. Моргала часто, быстро - она всегда так делала в центре внимания, нервничала от удовольствия.
Я сидела в конце стола, ела салат, слушала. Открытка лежала в сумке, на стуле рядом.
После третьего тоста мать поднялась. Стукнула вилкой по бокалу, и все замолчали.
– Я хочу сказать, – начала она, и голос ее стал таким теплым, торжественным, каким она разговаривала, когда знала, что ее слушают. – У меня прекрасные дети. Кирочка - мой золотой человек. Сколько она на даче помогала, вы бы знали! И стены красила, и крышу латала, и веранду перестилала - все сама, своими руками. Без нее бы мы не продали за такие деньги, это точно.
Родня закивала. Кто-то сказал «молодец», кто-то захлопал. Я сидела с вилкой в руке и улыбалась - привычно, автоматически, как улыбаюсь заказчикам, когда они просят переделать торт в последний момент.
– А Виталику, – мать повернулась к сыну, положила руку ему на плечо, – мы помогли с машинкой. Молодой семье тяжело, сами знаете, ребеночек скоро, расходы. Ну вот, продали дачку и помогли. Мать на то и мать!
Она улыбнулась. Родня снова закивала. Тетя Вера сказала «правильно, своим надо помогать», дядя Гриша поднял рюмку.
Я перестала улыбаться.
Мать только что, при всех, вслух, произнесла обе половины. Кира работала - и Виталий получил. Кире - спасибо, Виталию - машину. И она не стеснялась, не оговорилась, не сболтнула лишнего. Она гордилась этим раскладом. Для нее это было нормально - так же нормально, как кремовые скатерти и салфетки веером.
Я не тетка по телефону, которую можно не слышать. Я не голосовое сообщение, которое можно отправить и забыть. Я здесь, в этом зале, и все эти люди только что услышали то, что я слышу всю жизнь: Кира поможет, Кира справится, а деньги - мальчику, мальчику тяжелее.
Я отложила вилку. Руки не дрожали, нет. Было другое - челюсть свело так, что я почувствовала каждый зуб. Привычная моя напасть, только сейчас она была как замок, который наконец повернулся.
Я встала. Достала из сумки открытку - глянцевую, красивую, с золотым тиснением. Подошла к матери, протянула.
– Мамочка, с юбилеем.
Мать заулыбалась, взяла открытку, раскрыла. Внутри было одно слово, написанное моим почерком, крупно, через весь разворот:
«Спасибо».
Мать подняла глаза. Моргала быстро-быстро, я видела это сто раз, но сейчас впервые не отвела взгляда.
– Ты мне за дачу сказала спасибо, – я говорила тихо, но в зале было так тихо, что слышал каждый. – Вот и я тебе за юбилей - тоже спасибо. Мы квиты, мам.
Развернулась, взяла сумку со стула, прошла мимо тети Веры, застывшей с бокалом на полпути ко рту, мимо дяди Гриши с поднятой рюмкой, мимо Виталия, который смотрел в тарелку и облизывал обветренные губы. Мимо Сони, которая сидела не шевелясь, вцепившись в край стола, - впервые за вечер не выглядела так, будто знает цену всему на свете.
Вышла на улицу. Апрель пах сырой землей и чем-то еще, чем пахнет воздух, когда тебе наконец все равно. Я дошла до машины, села, закрыла дверь. Руки положила на руль и просто выдохнула - долго, медленно, до пустых легких.
К следующей осени яблони на бывшей нашей даче никто не собирал - новые хозяева посадили газон, а деревья спилили. Впрочем, я об этом узнала случайно, от соседки по площадке, от Нади с мандаринами.
С матерью мы не разговаривали - ни она, ни я не набрали первыми. Виталий сначала написал: «Зачем ты так при всех», - потом замолчал. Потом, ближе к лету, перезвонил - голос виноватый, тихий, непохожий на его обычную скороговорку. Сказал, что стал реже ездить к матери. Не потому что обиделся - стыдно стало. Говорит, после того юбилея на него родня косится, а Соня притихла и перестала звонить свекрови по каждому поводу.
Людмила Федоровна, как рассказывали тетки, юбилей вспоминала часто. Только не торты и не цветы - а ту открытку. Говорила всем, что дочь ее опозорила. Так и живем.