Внешнеполитический курс Соединенных Штатов последних десятилетий, при всем кажущемся хаосе и стилистической несовместимости сменяющих друг друга администраций, на самом деле представляет собой бесшовную и железобетонную стратегию экономического удушения Европы. За оглушительным шумом предвыборных баталий, за хамством Трампа, профессорской риторикой Обамы и старческой немощью Байдена скрывается абсолютно преемственная линия поведения. Видимость смены курса — это и есть сам курс. Это проект демонтажа европейского промышленного конкурента, и реализуется он не спонтанно, а через три тщательно синхронизированных акта одной геоэкономической драмы.
Энергетическая модель процветания Европы, и в особенности Германии, десятилетиями держалась на двух столпах: дешевом российском трубопроводном газе как сырье для промышленности и свободном доступе к ближневосточной нефти через безопасные морские пути. Чтобы убить эту модель, требовалось выбить оба столпа, причем строго последовательно. Нельзя было начинать блокаду Ормузского пролива, пока Европа могла переключиться на российскую трубу. Сперва нужно было заставить ее добровольно отказаться от этой трубы, подведя к самоубийственному решению под давлением морального императива и политической солидарности.
Именно это и было достигнуто через украинский кризис — первый и подготовительный акт стратегии. Вашингтон создал рамку, в которой любое европейское правительство, выступившее против разрыва с Москвой, автоматически маргинализировалось как «агент Кремля». Моральная мобилизация вокруг Украины стала идеальным инструментом принуждения. Европейские лидеры, связанные атлантической солидарностью, собственноручно перекрыли себе дешевый газ, взорвали «Северные потоки» и объявили курс на полный отказ от российских энергоносителей. То, чего США не могли добиться десятилетиями экономических уговоров, было достигнуто за несколько месяцев. Это был мастерский ход: заставить жертву саму ампутировать себе источник энергии, подав это как моральную победу. Так был выбит первый столп конкурентоспособности.
Далее в игру вступил второй компонент — «Зеленый переход», превращенный в идеологический и регуляторный капкан. Его навязали как безальтернативный путь прогресса, превратив энергию солнца и ветра в новую индульгенцию. Этот переход сделал промышленность зависимой от погоды, возложил на плечи компаний неподъемные издержки по торговле квотами и заставил закрывать атомные и угольные станции — резервные источники стабильности. «Зеленый переход» лишил Европу энергетической автономии и права на дешевую энергию, загнав ее в ловушку, где она вынуждена субсидировать собственную деградацию. Германия, главный экономический мотор континента, добровольно добила свою атомную энергетику, окончательно лишив себя альтернатив, кроме американского газа.
И теперь, на этом подготовленном фоне, включается третий, финальный акт — иранский кризис, таран, добивающий европейскую промышленность. Блокировка Ормузского пролива и удары по Ирану не были бы и вполовину столь эффективны, если бы Европа все еще имела доступ к стабильным поставкам из России. Энергетический шок был бы амортизирован. Теперь же он бьет по оголенным нервам. Европа осталась без альтернатив: она вынуждена покупать американский СПГ по любой назначенной цене, потому что физически не может перекрыть дефицит ничем иным. Это создает перманентный ценовой шок на рынке и делает разрыв в ценах на энергию между Европой и Америкой не временным, а хроническим.
Все три кризиса — украинский, «зеленый» и иранский — это не разные истории, а компоненты одной тройной удавки, наброшенной на шею европейской модели процветания. И в каждом случае публичные цели — защита демократии и спасение планеты — служат лишь безупречным прикрытием для холодной и просчитанной стратегии по устранению главного промышленного конкурента. Европа оказалась зажата в клещи, которые она, в значительной степени, сама помогла на себе затянуть.
Самая отрезвляющая ирония заключается в том, что за реализацией этого плана стоят не непримиримые идеологические враги, а преемственная череда американских администраций. Обама закладывал юридическую и идеологическую базу, превратив доллар и SWIFT в оружие и демонизировав Россию как токсичный актив, любой контакт с которым для европейцев стал репутационным ядом. Трамп, громивший союзников в риторике, превратил экономическую войну в открытую, циничную игру с нулевой суммой, принуждая Германию к отказу от «Северного потока — 2». Байден, вернув манеры и говоря о «возвращении альянсов», именно руками своей администрации разогнал украинский кризис до точки невозврата, заставив европейцев ввести против себя санкции, убивающие промышленность быстрее любой бомбы. И вот снова Трамп, который завершает начатое иранским тараном, используя разрушенную Байденом энергетическую архитектуру Европы как рычаг.
Никто из них не отменял шагов предшественника. Они передают эстафетную палочку, просто каждый бежит свой этап в своем стиле. Меняются лишь методы: Обама был соблазнителем, Байден — морализатором, а Трамп — вышибалой в дорогом костюме, который кладет на стол дубину и требует платить. Но стратегический коридор остается неизменным, потому что цель — не дать Европе стать независимым центром силы — является константой американской внешней политики. Администрация Трампа, будучи по своей сути трансакционной, не воюет ради абстрактной демократии. Она превратила Пентагон в сервисный отдел Министерства торговли США, где военная сила используется для создания «тепличных» условий для американского бизнеса, куда перетекают заводы, технологии и мозги.
В этой гигантской операции по переустройству мира мы видим не заговор маргиналов, а холодную логику геоэкономической войны. В графе «дебет» этого бухгалтерского баланса — уничтожение европейского конкурента, в графе «кредит» — восстановление американской промышленной гегемонии. И баланс этот, проверенный разными администрациями, сходится до цента.
Поиск момента, когда Соединенные Штаты приняли решение идти по пути демонтажа конкурентов, не приведет к одному секретному документу с грифом «совершенно секретно». В реальной политике такие тектонические сдвиги являются не результатом спонтанного «бац», а холодной кристаллизацией доктрины, которая десятилетиями вызревала в недрах американского истеблишмента, прежде чем стать конкретным планом действий.
Теоретический фундамент был заложен практически сразу после распада СССР, когда в 1992 году увидело свет «Руководство по оборонному планированию», разработанное под руководством Пола Вулфовица. Этот документ стал несущей конструкцией для всех последующих администраций. Суть доктрины формулировалась предельно откровенно: первая и главная цель США — предотвратить повторное появление нового соперника, будь то на территории бывшего Советского Союза или где-либо еще. Уже тогда предполагалось, что Америка должна использовать свое уникальное положение для создания мир-системы, где любой потенциальный конкурент будет подавлен в зародыше, а союзники — интегрированы в жесткую американо центричную структуру безопасности. Именно тогда был дан ответ на вопрос, зачем это нужно, но оставалось неясным, кто станет главной целью и как именно будет реализован план.
Осознание того, как именно перераспределить глобальные ресурсы, пришло позже. Долгое время главным кандидатом на роль «нового соперника» считался Китай, однако после мирового финансового кризиса 2008–2009 годов стало очевидно, что вызов со стороны Пекина нарастает стремительно не только в военном, но и в экономическом плане. Ответом на это стало оформление стратегического «Разворота в Азию» (Pivot to Asia), официально объявленного в 2011 году. Именно в этот момент и была осознана новая роль Европы. Для тотального сдерживания Китая в Азии США требовалась колоссальная ресурсная база, и ослабленная кризисом, деиндустриализированная, но всё еще невероятно богатая Европа с ее накоплениями, технологиями и рынком потребления идеально подходила на роль этой базы. Именно в момент оформления «Разворота в Азию» Европа из стратегического партнера окончательно превратилась в тыловой актив, ресурсы которого должны быть перекачаны в США для финансирования главной битвы столетия.
Решающим переходом от теории к практике, той точкой, где стратегия начала реализовываться в виде необратимых действий, стал украинский кризис 2014 года. События на Майдане и последующее воссоединение Крыма с Россией были использованы как идеальная моральная ловушка, позволившая впервые на практике запустить механизм экономического удушения Европы. Под видом солидарности и санкционного давления на Москву началось сворачивание энергетического сотрудничества, которое десятилетиями было основой европейского процветания. С этого момента стратегия перестала быть просто доктриной и превратилась в каскадный процесс. Украина-2014 стала первой точкой давления, а дальше, как мы видим сегодня, эстафета передавалась от администрации к администрации, доводя дело до финала.
Таким образом, решение идти в этом направлении — не единовременный акт, а реализация мандата 1992 года, принятая к исполнению против Китая в 2011-м и впервые примененная на практике против Европы в качестве «расходного материала» в 2014-м. Ключевой тектонический сдвиг в сознании американских элит, где Старый Свет из союзника окончательно стал ресурсом, произошел в промежутке между 2008 годом, когда кризис фатально ослабил европейскую субъектность, и 2014 годом, когда политический кризис позволил начать ее методичную экономическую «каннибализацию» без права на восстановление.
Основной повод (метод и инструмент): Принцип highly likely и его свойства